В мирном видении аэропорта, служащая улыбнулась: "How are you, mate?" Харри, притворяясь спокоен, ответил: "I’m fine." Но его ложь уже отчеканивала в воздухе. За последние тридцать часов он пересел с Осло до Лондона, затем Бахрейна и вот теперь — прямо перед запасным выходом из Сингапура. Его тело сопротивлялось неестественной позе застенчивого сиденья....
Значит, я могу смело отбросить свою теорию. Говорите, у вас еще остался кофе?
Харри попросил показать ему гильотину, и охранник провел его в реквизиторскую.
– До сих п-пор д-дрожь берет, когда захожу сюда, но теперь хоть по ночам кошмары не мучают, – сказал охранник, подбирая ключ. – Два дня комнату оттирали.
Дверь открылась. Из-за нее потянуло холодом.
– Прикрыться! – С этими словами охранник включил свет.
Гильотина, как отдыхающая примадонна, возвышалась посреди комнаты под покрывалом.
– Прикрыться?
– А, местная шутка.
– Почему? – Харри приподнял покрывало и увидел гильотинный нож.
– Да так. Старая история. Случилась в семидесятые. Д-директором тогда был Альбер Моссо, бельгиец. Чересчур, п-пожалуй, энергичный, но нам он нравился – н-настоящий театрал, bless his soul[84]. Конечно, говорят, актеры – кутилы и б-баб-ники, и возможно, это так и есть. Я п-просто говорю, как оно было. У нас тогда работал один известный и смазливый актер, н-не буду называть имени, т-так вот он был бабник еще тот.
Конечно, экскурсовод мог спасти ситуацию, потому что тот известный актер – не буду называть имени – лежал к нему спиной. Но экскурсовод этот был сопляк, который сам мечтал когда-нибудь стать актером.
Харри рассмеялся и, подняв руки вверх, заверил:
– Все в порядке, имя я уже забыл.
– Ну так вот. На с-следующий день собирает всех Моссо. Рассказывает вкратце, что случилось и насколько это серьезно. «М-мы, – говорит, – такой славы себе позволить не можем. Поэтому, к сожалению, надо немедленно запретить подобные э-э-экскурсии».
Хохот охранника эхом прокатился по комнате. Харри тоже улыбнулся. Только отдыхающая примадонна из стали и дерева высокомерно молчала.
