Капитан Мороз сидел в кабинете, за обшарпанным столом из зеленого сукна, перебирая бумаги в картонной папке с чернильными пятнами. На его крестьянских руках - особенно на среднем пальце правой руки - тоже имелись подобные заметки. Не любил он эти записки, их скрип и таинственное предназначение....
Ты одна, маруха? Дай передохнуть да глаза хоть на одну ночь закрыть.
Сосновскому было важно войти в дом, дальше он не сомневался, что удастся сыграть свой спектакль до конца. Ни одна женщина не устоит перед раненым мужчиной. Тем более если женщина – содержательница притона, куда иногда наведывается милиция. И уж совсем ей не захочется иметь пятен крови в своем доме, замыть которые удастся не скоро. А если сразу появится участковый или оперативники из уголовного розыска? А ведь это ее единственный хлеб, так сказать, больше этой женщине зарабатывать на жизнь нечем.
Женщина открыла дверь, и Михаил вошел, держа правую руку на груди. Он морщился и ждал, когда женщина закроет дверь. Левой рукой он бросил ей на стол узелок, в котором лежали два красивых, почти новых платка, браслет с камнями и сережки. Все это, по обычаю, было подарком хозяйке, предоставившей кров вору.
И тут Сосновский застонал, попытался привстать и повалился на пол. Женщина вскрикнула, кинулась к гостю и тут же замерла. По руке мужчины потекла кровь. Она заливала его рубашку, потекла по пальцам. Глаза хозяйки расширились не столько из-за жалости к раненому, сколько из-за того, что он все тут перепачкает.
– Ты что? – взвизгнула женщина, выдергивая из-под гостя половик, который тот мог запачкать кровью. – Раненый, что ли?
Она схватила со стола старое полотенце и сунула ему под пиджак и прижала его же рукой. Сосновский в знак благодарности кивнул, перехватил окровавленной рукой полотенце и прижал его к «ране». Никакой раны там, конечно, не было. Был только пакетик с куриной кровью, который он, падая, раздавил рукой.
– Перевяжи, – попросил он. – Перевяжи, дай выпить, и я уйду, черт с тобой.
– Проваливай отсюда, ты мне и хату спалишь, и уголовку на меня наведешь! Что я буду говорить, как оправдываться, если ты мне здесь кровью все вымажешь.
