– Так вы готовы обо мне заботиться? Целыми днями?
– О да! С утра до ночи!
Гарбо хрипло рассмеялась:
– Не понимаю, на что вам такая обуза. Со мной трудно, у меня капризный характер.
Преодолев оцепенение, Ольшанский повернул голову и вдруг увидел ее… В белом платье с приколотой на груди камелией, Грета Гарбо сидела у туалетного столика. За ее спиной, в зеркале, отражался огонь камина.
– Вы мне очень дороги, – перед ней опустился на колени юный красавец.
Она встала и направилась к ширме. Сердце Ефима замерло.
– Что же мне теперь с вами делать… – Гарбо остановилась.
Красавец приблизился и стиснул руками ее плечи:
– Вас никто и никогда не любил, как я!
– Вполне возможно, но к чему это?
Молодой человек сделал попытку сорвать с ее губ поцелуй, но она отвернулась:
– Лучше вам уйти и больше не думать обо мне.
Он молча отстранился.
– Только без обид, – с улыбкой сказала Гарбо. – Посмейтесь над собой, как я смеюсь, и заходите время от времени, по-приятельски.
– Вы не верите в любовь, Маргарита?
Она села на диван, перевела взгляд на ширму, но, заметив Ефима, округлила глаза и дальше говорила так, словно обращалась к нему:
– Я не знаю, что это такое…
Ольшанского пробил пот, он уже не мог ни спрятаться, ни просто сдвинуться с места.
– Благодарю вас… – сказал юный красавец.
Гарбо перевела удивленный взгляд на партнера:
– За то, что никого не любили.
Вернувшись к роли, она тихо рассмеялась:
– Смейтесь, смейтесь… Только это и может меня отрезвить, – обидчиво сказал молодой человек.
– Надеюсь, что вы все же искренни. – Положив голову на подлокотник дивана, Грета Гарбо перевела взгляд на Ефима. – Все равно жить осталось недолго. Отчего не помечтать?
Ефим тяжело сглотнул.
Партнер склонился над Гарбо, и она закинула голову назад едва ли не под прямым углом к позвоночнику.
В ту же минуту Ольшанский почувствовал, как дернулось его сердце и забилось в новом, прерывистом ритме. Он знал, что последует за этим движением головы, в своих фильмах Гарбо частенько использовала этот прием. Она взяла лицо партнера руками и стала целовать его так, как будто пила с его губ сладкий нектар.
Ефим опустил глаза и неосознанно отступил на полшага назад. Ткнувшись в ширму, почувствовал, как та покачнулась, и внутренне сжался. Ширма грохнулась на пол, и когда Ольшанский открыл глаза, то увидел лишь пыль, которая кружилась в потоке яркого света.
