В мрачной атмосфере холодного осеннего вечера, где же-то далеко гуляет дождь, люди часто задерживаются за последними купюрами. Певец не стремится соблазнить полную толпу, предпочитая рассеянное движение и интимный контакт с каждым зрителем.
– Что ты кричишь? Развякался, раскипятился… Истеричный стал, как барышня…
– Меня Стратиг лишил Пути, запер на Мауре! В смирительную рубаху нарядил! Чтоб я не мешал, не путался под ногами вашей большой политики? Только вы напрасно надеетесь от меня избавиться!
– Мой тебе совет, Алексей… Ищи свою Валькирию, пой песни. Ты человек молодой…
– Скажи еще – устраивай личную жизнь, семью заводи, детишек рожай!.. Всё, никому, кроме отца, больше не верю! А пока его нет, буду действовать так, как он бы действовал.
Они оказались под новым, ярким фонарем, и, похоже, его свет смущал и настораживал Афанасьева.
– Ты что там придумал, Мамонтенок? – Он отошел в тень. – Никаких действий. Сиди пока здесь, среди забытых вещей, в качестве экспоната. Дара прикроет. Ты свой урок исполнил. Изобретательно и со вкусом. С золотыми полтинниками здорово придумал. Переборщил, когда гребни стал девицам раздаривать…
Сколот резко обернулся:
– Какой урок? Ты о чем? Я беспутный!
– Ну ты же знаешь, – замялся Иван Сергеевич.
– Говори прямо!
– Стратиг посчитает нужным – скажет, – увернулся Афанасьев, косясь на фонарь, – когда прибудет… А я замещаю его по другой части, по артистической. Уполномочен вести переговоры с высшими государственными лицами.
– Я ему не верю. И тебе. И всем не верю! Вы все лжете, изворачиваетесь, прикрываетесь политикой. Сами уже как изгои…
Афанасьев вдруг покрутился, отломил кусок асфальта и метнул в фонарь.
– Ладно… Скажу, чтоб ты не наделал новых глупостей. Все, что происходит, – так надо. И не греши на Стратига. Он проводит тончайшую операцию, на живом сердце, можно сказать. Понимаешь?
– Не понимаю!"
"– Тихо!.. Но скажу только то, что знаю. Ты исполнял урок. Да, не совсем обычный, трудный, но это урок. Стратиг точно предугадал твое поведение, реакцию на передачу солариса в Китай.
– А сказать об этом было нельзя? – язвительно спросил Сколот.
