В череде повседневных дел и знакомых забот она внезапно почувствовала себя невероятно захваченной. Её спасение от ужаса вдруг стало вопросом жизни и смерти, когда кто-то неотступно преследовал её, переполненный злобой и яростью. Неужели это могло случиться с ней? Отчаянье и тревога смешивались в воздухе угрозы, словно расколотые сны в черной бездне....
И, должно быть, играете?
– На пианино.
– Если я договорюсь о том, чтобы вам разрешили воспользоваться фортепьяно в комнате отдыха, вы не откажетесь нам спеть?
– Возможно, – с деланным безразличием бросила Тони, хотя в голосе явно звучали взволнованные нотки.
– В таком случае буду счастлив поскорее услышать вас, – улыбнулся Гилберт. – Можете считать этот инструмент своим.
– Спасибо, – коротко ответила Тони. Верный своему слову, Гилберт добился, чтобы Тони позволили проводить ежедневно один час в комнате отдыха.
Доктор Луисон одобрил попытки Келлера достучаться до больной и даже осведомился, как быть с Алетт.
– Я хочу, чтобы она проводила побольше времени в саду, за мольбертом. Конечно, за ней будут постоянно наблюдать, но, думаю, для нее это окажется неплохой терапией, – объяснил Келлер.
Но Алетт наотрез отказалась взять в руки кисти.
– Вы совсем забросили краски, Алетт! Жаль, что такой талант, как у вас, пропадает втуне. Вы такая одаренная художница!
– Возможно.
«Откуда тебе знать, кретин?!»
– Разве вам не нравится рисовать?
– Нравится.
– Почему же не хотите меня порадовать?
– Потому что совершенно бездарна. “Да, отцепись же наконец!""
– Кто вам это сказал?
– Моя…, моя мать.
– Мы еще не разговаривали о вашей матери. Хотите рассказать мне о ней?
– Нечего рассказывать.
– Она трагически погибла, верно?
– Да, – неохотно буркнула Алетт после долгой паузы, – авария.
Но завтра она начала рисовать. Ей нравилось сидеть в цветущем саду, а стоило притронуться кистью к холсту, как она обо всем забывала. Иногда вокруг собирались пациенты и восторженно переговаривались голосами всех цветов радуги.
– Ваши картины должны висеть в галерее. Черный.
– Эта картина чудо как хороша. Желтый.
– Где вы учились? Черный.
– Не могли бы вы когда-нибудь написать мой портрет?
Оранжевый.
– Хотелось бы мне обладать хоть сотой долей таких способностей.
Черный.
Ей всегда становилось тяжело на душе, когда приходилось возвращаться в дом. Но санитар неизменно подходил к ней, извинялся и просил идти обедать или ужинать. Алетт никогда не возражала.
*** Однажды доктор Келлер подвел к Эшли маленькую, пожилую, похожую на призрак женщину.
– Познакомьтесь, Эшли, это Лайза Гарретт. Сегодня она выписывается.
