В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
Но верно хранит и, чуть что,
все припомнит — этого так просто не выколотишь…
Чуть позже к
отцу Прохору приехали какие-то люди, и он ушел в храм, а Анна, вдруг вспомнив,
спросила у Нины Григорьевны:
— А что это за
старик у вас такой? Все допытывался, кто я, да что, чуть прочь не прогнал.
— Старик? —
Нина Григорьевна на мгновение вскинула вверх брови и тут же улыбнулась. — А,
Маркел Афиногенович. Ты не обращай внимание, он поначалу ко всем незнакомым
так. Изломанной судьбы человек. Года полтора уж у нас.
Ему и сорока то нет еще.
— Как? —
удивилась Анна. — Я подумала за шестьдесят ему, не меньше.
— Я ж говорю,
изломанной судьбы человек, — повторила Нина Григорьевна, — такое пережил, что
не приведи Господь. Фронтовик он, командовал на войне взводом разведки. Чего уж
там у него было, я точно не знаю, но фашистов он много положил. И стрелял их, и
резал, и душил. Все хотел боль свою сердечную заглушить: жена у него с сыном от
бомбежки немецкой погибли.
человек, так ожесточился, что уж словно зверь какой сделался. Войне конец, а у
него внутри все еще взрывы, да стрельба, все крови душа просит. Метался он
после войны и туда и сюда — нигде покоя нет. Все искал чего-то, да только все
растерял, и себя самого в том числе. Так вот, оказался он однажды на вокзале во
Пскове: с поезда его какого-то ссадили. Несколько дней не ел ничего — грязный,
оборванный, одичалый.
тетку свою престарелую навещал, шел с вокзала на автобусную станцию и как раз
попался на глаза Маркелу. Батюшка рассказывал, что подошел вдруг к нему дикого
вида оборванец и спрашивает: что, мол, ты за человек? куда идешь? Батюшка:
прохожий, мол, я, домой возвращаюсь. А мужик ему: возьми меня с собой. Батюшка,
догадавшись, что бедняга не совсем в своем уме, стал его ласково утешать, да
возьми и скажи, что, священнослужитель, мол, я, сам от чужого милосердия живу,
куда, мол, мне еще кого-то прокормить? Мужик, как услышал, что перед ним
священник, упал на четвереньки и давай лаять, как настоящий пес, только что не
укусил.
Струхнул, конечно, какие, мол, мои силы, подумал и заспешил. А Маркел за ним:
до самой автостанции так на четвереньках и бежал.
