Темнота за окном усиливается, а внутри дрожит только он, Тимофей Романцев. Его последние мгновения в этом мире уходят через почту, посылаемой на далекую столицу. В сердце города сжигают письмо, но его содержание неизбежно достигнет адресата. В чемодане — все то, что важно: документы, ключи и тайный код, скрепленный вечно держащимися золотыми цепочками. На улицах столицы он чувствует знакомую мрачность ночи, но это не то место для последнего прикосновения к жизни....
В общем, шел так, как ходит человек, который хочет остаться незамеченным.
Ступил на поляну, вновь осмотрелся, будто что-то почувствовал. Не решался подходить к тайнику с рацией, все чего-то выжидал, всматриваясь пристально в рассеивающейся сумрак.
— Будем брать, как только он начнет распаковывать рацию, — шепотом напомнил Романцев.
Убедившись в безопасности, диверсант подошел к тайнику. Аккуратно приподнял вырезанный дерн и бережно положил его рядом. Затем вытащил из ямы лапник и уложил рядом. Старшина просвистел сойкой в тот самый момент, когда немецкий агент, присев на корточки, ухватился за ранец с рацией.
Неожиданно из-за дерева выскочили двое бойцов: один со стороны спины, отрезая путь к отступлению, а другой шагнул прямо на него, наставив в грудь автомат:
— Поставь рацию!
Диверсант, не успевший распрямиться, продолжал держать в руках ранец с рацией. В следующее мгновение он швырнул ее в стоявшего напротив бойца и мгновенно вытащил из-за голенища нож. От неожиданного удара рации в грудь боец на какое-то время потерял равновесие, ствол автомата колыхнулся, прицел сбился.
Раскидывая в сторону ветки, на поляну, сжимая в руке пистолет, выскочил Романцев. Склонился над упавшим радистом и неодобрительно покачал головой:
— Да ты же его убил, Иванцов! А поаккуратнее как-то нельзя было? Я же всех предупреждал, он нам живым нужен!
— Товарищ капитан, так кто же знал, что он такой хлипкий? — виновато ответил красноармеец.
— Ох, усложнил ты нам задачу! — продолжал сокрушаться Романцев. — Трибунал по тебе плачет!
Старшина Щербак постучал по щекам упавшего диверсанта и обрадованно произнес:
— Кажись, дышит. Вставай, сволочь фашистская! — тряхнул он его за шкирку. — Вставай! — и отвесил хлесткую пощечину.
Едва пролистав военный билет и командировочное предписание, Романцев спрятал их в планшет.
— Дай я с ним сам поговорю, — сказал он и наклонился над диверсантом, понемногу приходившим в себя.
