Темнота за окном усиливается, а внутри дрожит только он, Тимофей Романцев. Его последние мгновения в этом мире уходят через почту, посылаемой на далекую столицу. В сердце города сжигают письмо, но его содержание неизбежно достигнет адресата. В чемодане — все то, что важно: документы, ключи и тайный код, скрепленный вечно держащимися золотыми цепочками. На улицах столицы он чувствует знакомую мрачность ночи, но это не то место для последнего прикосновения к жизни....
— Уже лучше, вижу, одумался, — хмыкнул капитан. — Значит, Павличенко… Хрен редьки не слаще… Итак, Павличенко, повторяю еще раз, какое у вас было задание?
Диверсант нервно и сдавленно сглотнул, покосился на старшину, который, оторвав ромашку, принялся срывать с нее лепестки, загадывая на любовь. У каждого свои дела. Интересно, на кого это он гадает? Наверняка на связистку Марусю. Второй боец с интересом рассматривал немецкий нож.
— Не было никакого задания.
— Дай мне сюда финку, — повернулся Романцев к бойцу.
Тот немедленно передал капитану клинок. Вещица и в самом деле была качественной. Лезвие из крепкой легированной стали без малейшей щербинки. Ручка из темного орехового дерева, на широком заклепе герб Третьего рейха.
— Хорошая игрушка, — одобрительно произнес Тимофей, потрогав остро заточенное лезвие, — таким лезвием даже бриться можно. Что же на нем написано? Готический шрифт… «Meine Ehre heißt Treue». «Верность — моя честь», — перевел он. — Чья это?
— Того, — показал Павличенко на убитого диверсанта, валявшегося в траве.
— Теперь она ему без надобности. Только я хочу сказать, что наш красноармейский «финач» не хуже будет. Я своим «НР-40» целую дюжину таких гадов, как он, на тот свет отправил. А этим даже банки консервные открывать побрезгую. О какой чести тут написано?! — спросил Романцев и с силой воткнул клинок в бедро диверсанту.
Тот дернулся и дико взвыл:
— Ааа!!
— Это эсэсовский кинжал! Как давно ты в эсэс?! — Диверсант глухо стонал.
— Шесть месяцев, — поспешно произнес диверсант.
— Сколько же ты крови успел пролить, гадина фашистская! Теперь знаешь, как это больно, когда собственная кровушка течет! Клятву эсэс давал?! Не слышу? Громче! — пнул Романцев по раненой ноге.
— Ааа! Давал!
— Повтори мне ее сейчас, здесь! Ну?! — приставил Романцев кинжал к горлу диверсанта.
— «Клянусь тебе, Адольф Гитлер… как фюреру и канцлеру Рейха… Быть верным и мужественным… Я торжественно обещаю быть преданным тебе и назначенным тобой начальникам до самой смерти, да поможет мне Бог».
— Значит, Адольфу Гитлеру решил прислуживать, а не трудовому народу служить! Иуда! — Тимофей со всего размаха пнул в лицо диверсанту. — Я тебя здесь же сейчас прирежу, как пса шелудивого!
— Товарищ капитан, — шагнул вперед старшина. — Здесь ведь…
— Отставить! — громко выкрикнул Романцев, зло посмотрев на Щербака.
