В Смоленске осенью 1941 года, когда война уже прижилась в душах людей, город стал центром узаконенного хаоса. Телефонограммы посылаются и принимаются беспрестанно, но каждый шаг бежит на переправу перед армией — от чиновников до обычных граждан. Время рушится, и страх превращается в повседневную атмосферу жизни. Но вот одна из таких телеграмм приказала увезти ценности и документы, что будоражит даже тех, кто уже не впервые получает такую инструкцию....
На заднем сиденье расположились Васильков и Акимушка. Последний держал на коленях узел с редкими иконами в золотых окладах. Церковную кассу — приличную денежную сумму, состоящую из пачки купюр и увесистой горсти монет, временно принял для транспортировки Васильков.
Всю дорогу ехали молча. Лишь за квартал до управления Александр спросил:
— Проголодался?
— Самую малость, — скромно ответил Аким.
— Ничего, сейчас. Мы уже приехали. И на ночлег тебя определим — отдохнешь по-человечески.
Старцев первым вошел в кабинет и остановился.
— Не понял, — нахмурился он, глядя на составленные в ряд столы и валявший посередине кабинета стул. — Что за бардак? И где все?
— Пойду спрошу у дежурного, — сказал Васильков.
— Давай. А я пока чайку горячего сооружу. Присаживайся, Аким. Вот здесь мы и работаем…
Васильков вернулся через минуту, запыхавшийся, бледный.
— Иван, наши в больнице на Соколиной Горе. Помчались туда на автобусе тридцать минут назад.
— Опять «плешивый»?
— Дежурный подробностей не знает.
— Поехали, пока машина здесь! — сорвался с места Старцев. — Аким, чай, сахар и сухари — на столе. Мы скоро!
* * *— Грошев, сопротивление бесполезно! Бросай оружие и выходи с поднятыми руками! Стрелять не будем! Даю на размышление одну минуту!
Чердак ответил тишиной. Потом хлопнул одиночный выстрел и снова раздался сдавленный женский крик.
Переглянувшись, Егоров и Бойко одновременно налегли на хлипкую дверь. Хрястнув верхней петлей, она плашмя грохнулась внутрь.
Не теряя ни секунды, муровцы ворвались в полутемный чердак с густым запахом пыли и плесени. Помещение освещалось редкими оконцами по обе стороны двускатной крыши. Напротив одного из них сидела Валентина Василькова со связанными руками и кляпом во рту. Рядом лежал человек в штатском с пистолетом в правой руке.
Держа его на прицеле, Василий и Олесь осторожно приблизились. Под подбородком у мужчины зияло пулевое отверстие, из развороченного затылка по опилкам растекалась кровь.
— Готов, — не нащупав на запястье пульса, констатировал Егоров: — Он?
— Тот самый, — развязывая женщину, ответил Бойко. — Вы не пострадали, Валентина?
Та не ответила на вопрос. Глядя в чердачную темноту, она кивнула:
— Там.
— Что там?
— Там «плешивый» с порезанной рукой.
Бойко присел за деревянной вертикальной балкой и негромко спросил:
— Вооружен?
— Видела в руке нож, — ответила женщина.
— Эй, «плешивый»! — крикнул Егоров.
