В Смоленске осенью 1941 года, когда война уже прижилась в душах людей, город стал центром узаконенного хаоса. Телефонограммы посылаются и принимаются беспрестанно, но каждый шаг бежит на переправу перед армией — от чиновников до обычных граждан. Время рушится, и страх превращается в повседневную атмосферу жизни. Но вот одна из таких телеграмм приказала увезти ценности и документы, что будоражит даже тех, кто уже не впервые получает такую инструкцию....
На самом же деле на всем протяжении прогулки он ни на минуту не расслаблялся и контролировал обстановку вокруг: постоянно озирался по сторонам, через каждые полсотни метров незаметно оглядывался назад. Готовый к бою пистолет торчал за поясом и был прикрыт полой расстегнутого пиджака. Чтобы выхватить его свободной рукой и выстрелить, требовалась секунда.
На фронте Васильков научился одинаково хорошо стрелять с обеих рук, но Вале он подставил левый локоть и вел ее ближе к проезжей части, которая отлично просматривалась во все стороны.
Сокольнический вал вместе с парком остались позади. Парочка пересекла сеть железнодорожных путей и вскоре оказалась в оживленном районе южнее Марьиной Рощи.
Москва понемногу хорошела. Четыре долгих года все средства уходили на обеспечение армии.
Пара медленно дошла до дома с огромным плакатом, висящим на его торцевой стене. На плакате вернувшийся с фронта солдат поднял к синему небу своего сынишку.
— Мороженое, — остановившись, простонала Валя.
Впереди под зонтом белел большой деревянный ящик на колесиках, за которым стояла худая продавщица в таком же белом халате. Валентина всегда любила сладкое, а мороженое просто обожала.
— Аппетит перед ужином не испортишь? — засмеялся Александр.
— Не-ет.
— Тогда пошли скорее! А то вдруг закончится.
* * *— Что же, видать, хитра оказалась вражина?
— Ты это про кого? — очнулся от раздумий Старцев.
Долгое время он глядел в окно на проплывавшие поля, перелески и почерневшие утлые домишки небольших деревень. На самом деле пейзажи его не интересовали. Мысли были заняты просчетом дальнейших следственных действий.
— Я про ту нелюдь, которая напала на отца Иллариона, — уточнил Сермягин.
