Автор
В кромешной тьме свечка пламенеет, выхватывая в темноте обнажённое мужское тело на скамье. Я ойкнула и тут же прикрыла рот ладонью. Обнажённый несгибаем — даже если краснеют щеки так, что могут осветить камеру лучше свечи, я сильнее прислужника темного бога.
Я оглянулась, взяла Дитриха за руку.
— Мама, познакомься, это Дитрих Редлер, мой муж.
Дитрих поклонился.
— Я был представлен ее величеству, если она помнит об этом.
— Конечно помню. Вы дружили с Губертом. Роналд говорит, ты спас жизнь Эвелине.
— Да, так и было, — подтвердила я.
— Не стоит вспоминать об этом, — улыбнулся Дитрих. — Я сделал то, что должен был сделать.
— Стоит. Я очень благодарна тебе. И если его величество еще не вознаградил, то я это сделаю.
— Я получил свою награду, ваше величество. Руку вашей дочери.
Мама подняла руки, благословляя его, и Дитрих еще раз поклонился.
— Мы дадим вам поговорить спокойно, — сказал Роналд. — Эви, если что-то нужно, крикни прислугу. Если понадобится кто-то из нас, вели передать, кого ты хочешь видеть, мы будем, как только освободимся.
— Хорошо.
Наверное, брат был прав, но я вдруг опять почувствовала себя, как в первые дни в обители. Маленькая — хотя я тогда считала себя взрослой — девочка, оставшаяся одна в незнакомом месте с незнакомыми людьми.
Наверное, не было ничего удивительного в том, что я не знала, о чем говорить с мамой. Столько лет разлуки изменили нас обеих. И если с Роналдом мы сблизились благодаря пережитым испытаниям, то с мамой придется искать общий язык, и от этого я чувствовала себя неловко.
Она проводила мужчин взглядом, подхватила меня под руку. Я последовала за ней к беседке.
— Слишком уж скоропалительно ты замуж выскочила, — проворчала мама. — Ни семью не позвала, ни благословения не спросила.
Я снова ощутила себя девочкой, которую няньки распекают за «неподобающую принцессе» живость. Девочкой, которая больше всего боится, что они расскажут маме — ее мягкий укор действовал на меня куда сильнее, чем ругань нянек.
И все же я сейчас не ребенок. Я взрослая женщина, и только мне решать, с кем быть и на каких условиях. Я заставила себя распрямить плечи.
— Принцессе не место на очистительном костре. И раз никто, кроме Дитриха, не смог предотвратить мою казнь, никто, кроме него, не вправе указывать мне как жить.
Наверное, это прозвучало слишком резко, потому что мама опять расплакалась.
Я обняла ее. Когда-то я прятала лицо в ее юбках, поверяя свои горести. Теперь, кажется, мой черед гладить ее по голове и успокаивать. Но никакие слезы не заставят меня переменить решение. Дитрих сказал, что ни минуты не пожалел.
