Много снежных хлопьев кружили над городом в морозный час утра. Крупные капли застыдно стекали по окнам, а фонари мерцали жутковатыми огнями на лужах. Максим понимал, что время неумолимо тянется к новым снежным порывам, и он должен был уходить. В этом мрачном свету и ветре чувствовалось что-то незнакомое — как будто сам город дышит другим духом.
В театре они разошлись – Василиса с Софочкой отправились в костюмерную, а Озеров с Величковским в приемную директора.
– Я придумал, как деньги вернуть, – на лестнице жарко зашептал Федя. – Точно, точно! Это даже смешно будет. Давайте сюда!
Озеров остановился, и они, оглядываясь по сторонам, как волки, переложили пять банковских пачек из озеровских безразмерных карманов в Федины, точно такие же.
– Ты только не переборщи, Федя, в смысле смешного!.. Ты теперь материально ответственный. Если ты их… утратишь, не сносить нам с тобой головы. Гродзовский через бухгалтерию уж точно в счет командировочных их не проведет.
Федя застегнул на пуговицу наколенный карман, который теперь оттопыривался, как будто он насыпал туда картошки, и спросил тихо:
– Кто их утащил? Вы поняли?
– А ты понял?
– Кажется, да.
– Я только пока не знаю, как это доказать.
– А надо доказывать? – Федя смотрел очень серьезно. – Я бы не стал, например.
– А что, например, ты стал бы делать?
– Устроил показательные выступления. Я вас уверяю, фигуры, подобные этой, трусливы и малодушны. А трусость, утверждал Мишель Монтень, мать жестокости. Отец неизвестен.
По лестнице кто-то шел, и они разом замолчали. Сверху неторопливо спускался Валерий Клюкин, муж актрисы Дорожкиной, про которого они оба как будто давно позабыли.
– Секреты? – не дойдя до них, спросил Валерий негромко. – Ну-ну.
Приблизился и подал руку по старшинству – сначала Максиму, потом Феде.
– Как там наша погорелая заведующая литчастью?
– Ничего, – молвил Озеров. – В себя приходит.
– Несчастная баба, – Клюкин покрутил пальцем у виска. – Из-за любви такие фортеля выкидывать! В ее возрасте положено в огороде копаться и по воскресеньям в храме божьем поклоны бить. А у нее страсти и страдания."
"Это высказывание удивительным образом в точности подтверждало недавние озеровские мысли, но, несмотря на это, почему-то Максима задело.
– А Валерия Павловна как поживает? – осведомился он чрезмерно учтиво от раздражения. – Готовится к роли?
Клюкин засмеялся.
– Да ведь я-то не знаю, к чему там она готовится! Может, к роли, а может, и нет. У нее тоже страсти и страдания. Вот дуры-бабы!..
– Ах да, – как будто вспомнил Озеров. – Вы же разводиться собираетесь.
Валерий зыркнул на него, хотел что-то сказать, не стал и пошел вниз.
– Вот тоже персонаж, – сказал Федька, когда они с лестницы свернули в директорский коридор. – Для меня личность абсолютно темная. Декоратор! Муж звезды!
– Почти что бывший муж-то.
