В глубоком XVI веке Великая Русь обернулась лицом к лицу с волчьим злом, пытаясь сохранить единство и мир. Царю Иоанну ставшемуся все более безумным от страха за жизнь, приходилось менять роль царя в монахской рясе, в то время как его крестный на Москве стал покровителем в постепенно исчезающем мире....
Колокол уже отбил одиннадцатый час ночи, вступили куранты. Бодрый петровский марш смешался со звуками ночи.
Еще час назад Савва отослал с башни дозорного. Он закрыл за ним дубовую дверь, которую обычно держал не на запоре.
Люди в подземелье опять пели, но уже не громко, не гневно. Сегодняшняя песня тосклива и беспросветна. Савва побывал там, под башней, еще днем. Упрашивал, прельщал людей свободой, но в ответ дождался только насмешек. Пересчитал всех по головам. Оказалось сто двадцать четыре души.
Смотрел старик на звезды с удивлением, как будто другими были они в эту ночь.
Стыли у старика руки, будто он долго держал их в ледяной воде. Нельзя им стыть, ибо им поручено выполнить хозяйскую волю.
Звезды! Будто последний раз взошли они над этим жестоким миром...
Удар за ударом, в один тон, выпела медь колокола полночь. Звон в ушах заставил Савву склонить голову. Во всем его теле жар, а в руках холод. Разум приказывает ему идти, а ноги не повинуются.
Горит лампадка. Слышна из открытого люка тихая песня.
Не держат Савву ноги. Гнутся под тяжестью тела. Сел на лежанку. Для проверки еще раз соединил обе половинки кольца. Сомнений никаких – половинки совпадают.
Поют узники, не подозревающие о своей участи. Не спят. Значит, вода застанет их бодрствующими. Смерть будет мучительной, во тьме подземелья, заливаемого водой.
Савва ждал. Неподвижно сидел на лежанке, не то в дремоте, не то в полуобмороке. Прошел и второй час ночи.
Песня смолкла неожиданно. Савва настороженно долго прислушивался, но из подземелья не долетел ни один звук. Опять вокруг старика сгустилась мучительная тишина. Он встал. Пошатываясь, подошел к столу и зажег фонарь.
