В мире двадцатого века множество возможностей и потенциалов, но и туманности, как будто вечное несущее начало жизни на Земле само по себе. Я понимаю, что мои знания могут стать ключом к завершению цикла мореплавания в двадцатый век, чтобы история не осталась безнаправленной петардой. Вместе мы будем решать загадки прошедших эпох и создавать новую траекторию для человечества.
Чувак был нетипичным пиндосом, молчаливым и замкнутым, с выражением абсолютного пофигизма на лице. К тому же, от него постоянно несло вискарём. Поскольку это никак не отражалось на исполнении служебных обязанностей, я не цеплялся к стармеху, только раз спросил, какой сорт виски он предпочитает?
— Любой, — ответил он. — Я добавляю его в коктейль «Веселый молочник».
— Что за коктейль? — поинтересовался я.
— Абсент, виски и молоко в равных долях, — ответил старший механик и добавил: — Пить медленно.
— Дашь попробовать? — напросился я.
— Почему нет?! — согласился он.
Вот это «медленно» у меня и не получилось. Может быть, сказалась моя нелюбовь к пастеризованному молоку. Или нужен богатый опыт, чтобы научиться пить «Веселого молочника» глотками. Судя по стармеху, если научишься, достигнешь вершин пофигизма. Нынешние греки не питают любви ни к молоку, ни к пофигизму, поэтому, а может, всего лишь из-за отсутствия виски, подсказанный мной рецепт не прижился.
Я толкаю в плечо стоявшего рядом бесса. Он раскручивает «кошку», закидывает на вершину крепостной стены. Я слышу, как железный якорек звякает о камень. Бесс дергает веревку, проверяет, крепко ли держит «кошка»? После чего без приказа начинает очень быстро, сноровисто подниматься наверх. Бессы — горцы, им не привыкать к таким упражнениям. Меня больше беспокоит, не ждут ли его наверху? Прислушиваюсь очень внимательно, стараясь не упустить ни один звук. Если не услышу, что его убили, поплачусь головой и сам. Вроде бы жив бесс. И веревка дергается, как условлено: два раза подряд и через паузу еще раз.
Я хватаюсь за веревку с мусингами и, переставляя ноги по крепостной стене, неровной, с многочисленными выступами и впадинами, медленно поднимаюсь наверх. Я далеко не горец и никогда не увлекался скалолазанием. Восемь метров — это примерно середина третьего этажа. Не так уж и много, когда смотришь, особенно сверху. Когда поднимаешься по веревке и предполагаешь, что случится, если с такой высоты шмякнешься спиной о землю, все становится намного интереснее.
Я таки добрался без происшествий, чему несказанно обрадовался. Бывает, какая-нибудь ерунда доставляет больше радости, чем действительно важное событие. Камни наверху показались мне холоднее. Протиснувшись между зубцами, спустился на сторожевой ход и трижды подергал веревку. Наверх должны подняться еще четыре человека. Одна пара останется у веревки, а две пойдут в противоположные стороны в поисках добычи.
