Ночь в лесу была холодная и мрачная, но костер горел ярко, согревая братишек-охотников. Старый Алгыр с засыпанными травами в руках шептал загадочные слова над котелком, заставляя жар лечить и освежать душевно истомленных лесных путников.
Небрежно выбив папиросу из серебряного портсигара, водитель прикурил от спички и бросил ее в окно.
– Никто, – выпустив струю дыма, ответил он. – Это, мадам Шереметьева, некто Андрон Перегудов – бывший гимназист, участник Ледяного похода. Был вольноопределяющимся в Добровольческой армии, потом подпрапорщиком у Каппеля. Здесь после окончания обучения получил погоны прапорщика. Хороший исполнитель, не больше. Забросили в Советскую Россию. Теперь вот вернулся с вашим подопечным. Темная, кстати, история.
– Хорошо, поехали за ними."
"Полковника Икэду редко видели в военной форме. Чаще всего он появлялся в черном костюме. В руках всегда держал буковую трость. Поговаривали, что в этой трости спрятан тонкий и очень острый меч. Черный котелок и очки в тонкой оправе делали его похожим на школьного учителя. Но стоило лишь на миг столкнуться с этим человеком взглядом, как сразу становилось понятно, что перед вами жестокий и непреклонный человек.
– Господин Родзаевский! – Японец закрыл за собой дверь, и сразу в кабинете стало тихо.
Родзаевский поднялся со стула и, как было принято у японцев, чуть склонился в приветствии. Полковник прошелся по кабинету, взял со стола картонную табличку с надписью «Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи», покрутил ее в руках и небрежно бросил на стол. Сев на стул напротив Родзаевского, японец положил ногу на ногу, дождался, пока хозяин кабинета тоже сядет, и почти чисто заговорил по-русски, лишь произнося «эр» вместе «эл»:
– Вы, Константин Врадимирович, обо всех эмигрантах сообщаете, всех регистрируете?
– Увы, господин Икэду, мы не наделены полицейскими функциями, – развел руками Родзаевский.
– Мне кажется, что вам средует прояврять борьше инициативы. – Японец покачал головой и для большей убедительности постучал по полу концом трости.
Родзаевский вспомнил рассказы о мифическом клинке в этой трости, и ему сделалось неприятно. Как и все время с тех пор, как в Маньчжурии появились японцы. Хотелось большего уважения к себе, к своей идеологии. Но японцам было наплевать на европейцев. Они чаще запрещали и отказывали, чем шли навстречу и пытались понять. Вот и сейчас разговор начался с претензий и фактически запугивания.
