Автор
Оля, пятилетняя девочка, рассказывает о своих отношениях с героями рискованной истории. В ее восприятии красота волос — ключевой показатель привлекательности, но в жизни все куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Этот детский голос становится провокационным началом для взрослой истории, где сопротивление и любовь критически важны....
Глаза плавают по моему лицу. Пальцы гладят мой заросший четырехдневной щетиной подбородок.
Бледность ее лица меня пугает, но она пройдет.
– Я в норме… – глотаю слюну, чувствуя, как горло на секунду свело спазмом.
Она мне не верит.
Гладит пальцем мою губу.
Я прикусываю фалангу.
– Где Миша?
– Со мной, – округляю я.
Я снова целую ее ладонь, наблюдая за тем, как в ее расширенных зрачках отражается солнечный свет, который льется из окна.
Не знаю, смогу ли когда-нибудь рассказать, как сильно я обосрался.
Как у нее падало давление, и снижался сердечный ритм. Как пялился в пустое окно той подсобки, встречая рассвет вместе с падением ее показателей. Как боялся того, что это не прекратится. Каждую гребаную минуту. Как сидел тут, рядом с ней, в ожидании, что она откроет глаза, и уходил, так и не дождавшись. Как готовил для нее транспортировку в столичную клинику на случай, если придется. На всякий случай…
– Передай ему привет… – просит она.
– Передам…
Тихий стук в дверь воспринимаю, как требование покинуть помещение.
Не торопясь отпускать ее руку, говорю:
– Заеду вечером.
– Не надо… – говорит еле слышно. – Лучше поспи… ладно?
Втянув в себя воздух, киваю.
Когда дохожу до двери, ее собственные глаза уже закрыты, а за дверью в меня резко начинает возвращаться жизнь.
Я понимаю, что голодный. Мне нужно в душ. Нужно поспать.
Простые вещи, которые без нее мне нихрена не давались.
Глава 68
Наши дни. Руслан
– Пап, а сколько тебе лет?
– Тридцать два, – открываю дверь барбершопа и пропускаю Мишаню вперед.
В его руке маленький рожок мороженого, которое он аккуратно слизывает, следуя за мной по пятам.
Мой возраст переваривает молча, что-то соображая в своей голове.
– Доедай, – велю ему, снимая пальто и вешая его на вешалку.
– Я больше не хочу, – протягивает мне рожок.
Его руки липкие.
– Блин… – бросаю мороженое в мусорное ведро. – Погоди…
Он растопыривает пальцы, помогая мне обтереть их влажной салфеткой, которую достаю из коробки на столике при входе.
– Мама будет ругаться… – кивает на маленькое пятно у себя на куртке.
– Прорвемся… – бормочу.
Затираю куртку, решая, что это не критично.
Последнюю неделю границы критичного и некритичного размазались и сместились. Сделали меня невосприимчивым к одним вещам и очень восприимчивым к другим.
– Что хотите? – спрашивает у сына стилист, когда тот забирается на кресло перед зеркалом.
Сажусь на соседнее, потирая руками лицо.
