В темном шатре после зажженных свечей и молчаливого салюта, гости запутываются в тенистых играх ветра. Ночь окутана бурей, а музыка тонула в урагане шепотовок и возгласов. Попытка социального взаимодействия кажется неосуществимой под ледяным куполом свечей.
Я вдруг понимаю, что почти не видела Чарли все утро, а потом только у бара, и от этого чувствую себя более оторванной от него, чем если бы мы не виделись вовсе. За какие-то двадцать четыре часа между нами словно разверзлась пропасть.
Гости, сидящие рядом со мной, заключили пари, как долго продлится речь шафера. Спорили на пятьдесят фунтов, так что я отказалась. И еще они назвали наш стол «шаловливым». В воздухе витает какое-то маниакальное, напряженное чувство. Они похожи на детей, которые слишком долго сидели взаперти.
Чарли встает, возвращаясь к своей роли ведущего, и забирает у Уилла микрофон. Я ловлю себя на том, что внимательно выискиваю любой признак того, что он слишком много выпил.
— А теперь, — говорит он, но тут же раздается ответный крик, когда гости — особенно, я замечаю, друзья жениха — стонут, глумятся и закрывают уши. Чарли краснеет. Мне жаль его. Он пытается снова. — А теперь… пришло время для речи шафера. Прошу, аплодисменты Джонатану Бриггсу.
— Не опозорь меня, Джонно! — кричит Уилл, сложив ладони рупором. Он улыбается и гримасничает. Все смеются.
Мне всегда тяжело слушать речь шафера.
Может, мне кажется, но он немного покачивается, когда берет у Чарли микрофон. По сравнению с ним мой муж выглядит трезвым как стеклышко. Затем, когда Джонно обходит стол, он спотыкается и чуть не падает. Мои соседи по столу разражаются смехом и гиканьем.
К тому времени, как Джонно выходит перед гостями, становится предельно ясно, что он пьян. Джонно молча стоит несколько секунд, прежде чем вспоминает, где он и что должен делать. Он несколько раз стучит по микрофону, звук разносится по шатру.
— Давай, Джонни! — кричит ему кто-то. — Мы тут не молодеем!
Вокруг меня гости начинают барабанить кулаками по столу, а ногами — по полу.
