Лейтенант Соколов не задавал лишних вопросов ротному командиру — его подчиненный знал все больше, чем говорил на фронтовой кухне. Весна 1942 года уже уходила в память, а лето жарче обычного, раскаленные брони смотрелись как стальные призраки на фоне безоблачного неба.
Во время прошлого боя там находился экипаж Коренева. Второй танковый окоп тоже подправили, оставив его запасным. Третья позиция Началова находилась чуть сзади за разрушенным блиндажом. Груды земли и разломанных бревен наката были прекрасным маскирующим материалом и скрывали танк до самой башни.
«Семерка» по-прежнему стояла за насыпью слева от моста. Здесь была возможность для маневра. Вкопав несколько бревен, экипаж натянул маскировочную сеть, чтобы танк не был заметен с воздуха. Больше всего Соколов опасался воздушной атаки и ударов артиллерии.
– Ладно. – Алексей кивнул и потер руками лицо. – Может быть, фрицы дадут чуть покемарить. Чуть что – буди сразу же!
Пахло моторным маслом и полынью. Сон долго не шел. Завернувшись в плащ-палатку и подложив под голову свернутую танкистскую куртку, Алексей лежал с закрытыми глазами и думал о Прохоре и его сестренке Фросе. Сейчас дети с ранеными бойцами в своем подвале. Там они, по крайней мере, защищены от осколков и шальных пуль.
Постепенно мысли начали путаться, сознание поплыло, в голове стали появляться нереальные картины. Алексей уснул, как будто провалился в темноту. Сразу и глубоко.
Проснулся лейтенант тоже сразу.
Алексей понял, что его разбудило. Еле заметное дрожание почвы. Он почувствовал это, лежа головой под моторным отсеком танка. И тут же кто-то спрыгнул сверху, рядом с Соколовым появились сапоги.
– Товарищ лейтенант! Алексей Иванович, проснитесь, – послышался голос Бабенко. – Кажется, немцы приближаются. Логунов пыль заметил над лесом. И гул моторов слышно.
Соколов отбросил брезент, которым кто-то из танкистов успел его укрыть, и вскочил на ноги.
Уже рассвело. Небо было чистым, в вышине пел свои песни невидимый и неутомимый жаворонок. И как будто войны нет, подумалось Соколову, как будто в деревне утром поднялся на покос, собрался пройтись босиком по теплой земле. А в узелке краюха черного хлеба, бутылка молока, заткнутая плотно свернутым клочком газеты. И ему, городскому пацану, так все это интересно.
