В темном доме после скандала все чувствуют холод и непонятность. Жара от асфальта лишь придает неуютности, но главное — ужасное чувство чего-то неопределенного впереди. Отпустившиеся ночью огоньки не помогают развеять туманы неведомого будущего.
Рядом стоял парень в бейсболке и наливал из термоса кофе или чай. И вся троица смотрела на четвертого человека, очевидно, он что-то им говорил. Он стоял чуть в стороне, но получился отлично. Короткие темные с проседью волосы, яркие глаза, лет сорока на вид… Несмотря на то что здесь на снимке он выглядел совсем не так, как в жизни, я узнала его сразу. Я видела его, избитого и окровавленного, в ангаре, где мы недавно были с Андреем. Я видела его смерть.
— Что с тобой? — Лизавета почувствовала мое состояние. — Что ты дергаешься?
— Кто это? — Я не могла оторвать взгляд от снимка, и она тотчас все поняла.
"— Вот этот, справа? Это Леня Погорельский, журналист, — в голосе Лизаветы прозвучала сильная боль. — Ты его, наверное, по телевизору видела, еще раньше… Все они тут у меня висят, все в моих руках побывали, я ведь здесь уже больше тридцати лет работаю.
Она вдруг отошла в сторонку и часто-часто заморгала, стараясь удержать набежавшие слезы.
— Ты извини, — сказала она сдавленным голосом, — как вспомню про Леню, так плакать начинаю.
— И что? — спросила я, хотя прекрасно знала — ЧТО. Ведь именно сегодня я видела, ЧЕМ все закончилось.
— Да что… — голос у Лизаветы стал тверже, — шофера убили, оператора чуть живого нашли у дороги, так с тех пор в госпитале и лежит. А Леня пропал, как в воду канул. Ясное дело — в плен взяли. Искали его, обращались к этим извергам — ни слуху ни духу.
Теперь я вспомнила это имя — Леонид Погорельский. И верно, месяца два назад что-то такое говорили в новостях, что он пропал. И фотографию показывали, и его передачи. Свекровь вечно смотрит новости, а еще выписывает в своей библиотеке кучу газет и делает тематические подборки. Меня она прорабатывала еще и за то, что я совершенно не интересуюсь политикой.
— Веришь ли, как мимо церкви иду, всегда свечку ставлю за здравие, — говорила Лизавета, — авось поможет ему…
— Не надо за здравие… — пробормотала я едва слышно и тут же опомнилась и прикусила язык.
Но слово — не воробей.
— Ты что-то знаешь? — вскинулась Лизавета.
— Нет, ничего…
— Эй, девушка, не шути так! — вскричала она.
