В войну и послевоенный период - истории героических подвигов, шпионской хитрости и драматичных приключений. Струна времени тянется через секретные операции и беспрецедентные решения, оставляя за собой мощное эмоциональное пятно.
Вполне могло оказаться, что и Ружицкому его начальство велело одну звездочку снять. Ну и, наконец, на инструктаже мне по секрету шепнули, что Ружицкий с Томшиком в подполье как раз и состояли в отделе, выявлявшем среди «конспирации» немецкую агентуру – а простягам такие дела не поручают…
С Сидорчуком обстояло чуточку по-другому. У него, как я уже знал давно (как-никак два года в одной группе), был свой пунктик: не забираться выше, чем он сейчас есть, остаться вечным старшиной. Дважды на моей памяти его пытались определить на офицерские курсы (и послужной список, и опыт, и награды), но он оба раза ухитрялся как-то увильнуть так хитро, мягко и ненавязчиво, что и не подкопаешься.
В общем, прихватил Томшик свой неразлучный аккордеон (неплохо играл, кстати), и отправились наши унтера в деревню, в этот самый пресловутый центр цивилизации. По рожам видно – с большим воодушевлением. Действительно, не задание, а прямо-таки отпуск: попивать пивко на казенные денежки не ради фасады или слежки, а просто чтобы выцепить общительного болтуна и поболтать о том о сем.
Ну, а нам, всем остальным, ничего не оставалось, кроме как маяться нешуточной скукой. Немцы с той стороны выходили на связь раз в два дня, шифровку, которую им следовало передать при следующем сеансе, Катя давно приняла из штаба фронта (куда она, конечно же, пришла из Москвы), я ее изучил на десять кругов (что как раз и входило в мои прямые обязанности).
Как говорится, хуже нет ждать да догонять. Не в засаде сидели, где расслабляться по определению нельзя, не наблюдение вести – ждать у моря погоды… И расхолаживает, и порой злит.
Часовой, которого я на всякий случай выставил (пусть и небольшой, но военный лагерь), расхаживал по отведенному ему недлинному маршруту. Остальные солдаты дрыхли у себя в палатке, Катя читала растрепанный томище «Трех мушкетеров». Ну, а мы с Ружицким… Говорили мы с ним мало. Нет, держался он со мной ровно и вежливо, но такой уж был парень – замкнутый, неразговорчивый.
