Автор
Томление в Эйкебю, одном из заброшенных хуторов Гростенсхольма, носило в себе не только обычные долги и заботы, но еще и тонкие грани семейных уз и человеческих слез. Жизнь барона Дага Мейдена и его матери Шарлотты была наполнена тревогой и неприятностями, пока старая супруга не подросла и не привнесла в дом новую тайну и острое чувство долга....
Вам, наверное, известно, что я вместе с Ирьей и Тарье помогал господину Тенгелю во время чумы? Именно тогда мы стали друзьями на всю жизнь.
— Это случилось вскоре после того, как я уехала в Копенгаген… Не лезь на дерево, Кольгрим! И тогда же, в ту эпидемию, скончались бабушка Шарлотта и дедушка Якоб. Я так жалела тогда, что не смогла приехать домой."
"Он изумлялся ее внезапным переходом от шутки к серьезности. Ему нравилась ее манера разговаривать.
Невольно он вернулся в мыслях к своей жене, и сразу ему почудилось, что словно солнце спряталось за большую тучу.
Мозг господина Мартиниуса перебирал всевозможные варианты. Подумать только, а если бы фрекен Сесилия не уехала, когда он появился в приходе? Что, если бы они оба боролись с эпидемией чумы? Как бы тогда сложилась его жизнь, встреть он ее раньше?
Теперь же было слишком поздно.
Тарье шел навестить больного. Однако крестьянина пырнули ножом в одной из тех многочисленных стычек на праздники. Сесилия вызвалась помочь Тарье, и тот согласился.
Крестьянина только что принесли домой.
Этот человек не должен умереть! Смерть его стала бы трагедией для молодой жены и всего его семейства.
Тарье внимательно осмотрел рану больного. Затем он отозвал в сторону одного из крестьян и тихо сказал ему:
— Позови-ка для верности священника.
Крестьянин кивнул и вышел. Но Сесилия успела услышать, о чем просил его Тарье.
Нож едва задел желудок крестьянина. И когда Тарье осматривал рану, то Сесилия ощутила, как пол под ее ногами закачался. Зачем она только напросилась помогать Тарье? Она сделала это из самых благородных побуждений, но видеть собственными глазами эти ужасы ей не под силу. И это он, мужественный Тарье, держится теперь так спокойно и хладнокровно. Он, кто сидел себе дома в Гростенсхольме и вел беседы с милой Ирьей!
Могла ли Сесилия предполагать в тот момент, что ее порыв сопровождать Тарье к больному впоследствии окажет роковое влияние на жизнь бедной Ирьи и что ее роль милосердного самаритянина возымеет самые неожиданные последствия?
Тарье обратился к ней.
— Вытри кровь, Сесилия!
Он протянул ей вату, которая тотчас выпала из рук девушки. Сесилия подняла кусок ваты с пола. Попыталась, закрыв глаза, стереть кровь. Не получилось.
— Поскорее! — в нетерпении бросил Тарье.
