Спокойная боль в серых стенах дожищевского зала судебного следствия, где на вас смотрят трое: начальник отдела, осанку которого вы не узнаете, и два коллеги — один суетливый, другой спокоен. Вы знаете, что в этом месте все тихо и предсказуемо, а ваша жизнь зависит от этих слов....
— Когда женщине оказывали помощь, вы видели снова сумку?
— Не обратил внимания.
Денисов достал блокнот, быстро набросал схему.
— Сумка лежала здесь, в десяти метрах от пострадавшей, в направлении, противоположном движению поезда.
Малахов удивился:
— Не понимаю… Но сумка действительно красного цвета?
— Красного.
— Видите! Значит, я видел ее!
Денисов помолчал.
— Когда вы побежали за «скорой», рядом с женщиной никого не оставалось?
— Кажется, нет. Не помню. Сзади тянулись люди.
— А навстречу? Когда поезд, затормозил? С другой стороны пути?
— Не знаю.
Таксист приехал поздно. Денисов собирался еще в пансионат — не успел. В соседнем кабинете обсуждали пропажу вещей в автоматической камере хранения: подобрали шифр или дверца была оставлена открытой?
Сложись иначе обстоятельства — Денисов был бы сейчас со всеми.
Гладилин сел на тот же стул — у двери, помял в руке шапку.
— Я был недалеко от платформы Коломенское в тот вечер… — он сделал свое признание тусклым, невыразительным голосом.
Денисов понял, что сразу продвинулся вперед.
— Но я ее не встретил.
— Почему вы только сегодня решили это сообщить?
— Вы все равно знаете. Начальник колонны разговаривал с Азизбаевым.
— А если бы не знал?
— Какое это имеет отношение? Только бросает тень… — он не договорил.
— Она-то попала под поезд!
— Когда вы договорились встретиться?
Гладилин заговорил тем же бесцветным голосом:
— Лепя предупредила за день: «В 19.
— Ваша жена знала об этом? — спросил Денисов.
— А зачем? — Гладилин пожал плечами, — Как Белогорлова все объяснила?
— Сказала: «Потом расскажу…»
— Такие встречи бывали и раньше?
— Бывает, что-нибудь надо передать. Может, теща посылала внуку…
— О чем вы подумали в этот раз?
— Дом, ремонт… — он вздохнул.
— Дальше.
— Позвонил без пяти пять. Телефон был занят. Еще позвонил. Опять занят. Потом никто не ответил, — в каждом слове его чувствовалась неспешная основательность, так же, должно быть, без напора двигалась по его жилам густая, вязкая кровь.
— Потом?
— Решил все-таки съездить.
— Ждали долго?
— Двадцать минут. У нас уговор: дольше не ждать.
