Автор
В весеннем Лондоне 1821 года, где холодный ветер с моря встречается со струями теплой городской ночи, Пикет требует не просто хорошей памяти — он нуждается в невиданной элегии. Здесь, на закате света, любовь и розыгрыши тонут в ароматах цветущих садов и запахах старого города....
Может, и думал, что говоришь обобщенно, но это не так. О ком ты говорил?
Хью на мгновение застыл, но потом, уставившись в одну точку, глухо произнес:
– Это была моя мать. Как ты поняла, моего отца нельзя назвать человеком добрым.
– Мне очень жаль… прости.
– Он делал ей больно… в постели, – пояснил Хью, вдруг почувствовав дурноту. Пытаясь стряхнуть тяжесть воспоминаний, от тряхнул головой и продолжил: – В обычной обстановке он никогда пальцем ее не тронул, только в постели. По ночам я слышал ее крики.
Сара не сказала ни слова, за что он был ей очень благодарен.
"– Я никогда ничего не видел. Если он и избивал ее, то выбирал такие места, которые прикрыты одеждой. Она не хромала. Я не замечал ни одного синяка. Но… в глазах всегда плескалась боль.
Когда он наконец повернулся, его поразило выражение лица Сары: было в нем нечто настороженное, – а через секунду она отвела глаза и уперлась подбородком в плечо. Он никогда не видел ее в такой неловкой позе, такой скованной.
– Сара… – начал Хью и тут же обозвал себя идиотом, потому что она подняла глаза, ожидая продолжения, а он понятия не имел, что следует сказать.
Шли минуты тягостного молчания, ее взгляд был теперь устремлен на свои руки, нервно теребившие простыню.
– Сара, я бы…
И что? Что?! Почему он не может закончить проклятую фразу?
Она снова посмотрела на него.
– Я бы никогда… не сделал ничего подобного, – выдавил он наконец. Это сказать было необходимо.
Сара едва заметно кивнула.
– Знаю. Ты мог бы об этом и не говорить.
Хью резко отвернулся, услышав собственный короткий судорожный вздох. Такие звуки может издавать лишь окончательно потерявшийся человек, а он не должен, особенно после всего, что случилось. Надо собраться, чтобы все выдержать.
Молчание становилось невыносимым. Хью так и стоял у двери, не зная, как с собой справиться.
– Ты спал? – спросила наконец Сара, разрядив тем самым обстановку.
Кивнув, он нашел в себе силы шагнуть вперед и сесть в кресло, которое освободила Хонория.
– А тебе удалось?
– Да, немного. Я расстроилась… нет, скорее почувствовала себя нехорошо.
Сара попыталась улыбнуться, но он видел ее смущение.
– Все в порядке.
– Нет, не все. То есть будет, но… – Она заморгала, как загнанный в угол кролик, и добавила: – Я так устала. Как никогда в жизни.
– Это вполне понятно.
