Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
А, выходит, жизнь ему испортила… На сердце стало тяжко. «А жив ли он еще?! Какой грех на себя беру! Прости меня, Господи, освободи Огюстена Марешаля от моих треклятых чар! Пожалуйста! Заклинаю…»
– Он за город. И я, – со смехом продолжал Этьен. – Он в лес. И я. Даже таиться перестал. Марешаль все равно был, что глух, что нем. Уж не знаю, что ты там делаешь…
– Ничего не делаю, – буркнула я. – Подумала только один раз. Или два.
– Сильна, – присвистнул Этьен. – Обо мне не думай, договорились?
– У меня других мыслей полна голова.
– Черт побери, никому не сравниться с чурбаном Марешалем, да? Тебе его рост нравится? Или глаза стеклянные? А, знаешь, он еще мычит, когда недоволен. Божественные звуки! Серенада вечной любви!
– Хватит! А потом что было? – не в силах больше слушать насмешек перебила я."
"– Темно совсем стало, а Марешаль идет. Думаю, вот черт полоумный! Надо ему ветку сухую прицепить к поясу и поджечь, а то ни зги не видно уже. А он идет. Даже волк от него шарахнулся. И вдруг Марешаль застыл, присел на лужайке, к дереву прислонился.
– Врун, – подытожила я.
– Я?! – взвился Этьен.
– Походная сумка с едой, полная фляга, дорожный костюм вместо бархатных штанов. Все тоже от скуки? – ехидно поинтересовалась я. – А конь с вами вместе выпивал в ресторации? Вы ведь его, выходит, даже не отвязывали. Любопытно, что коням наливают? Сидр из овса? Или кальвадос из соломы?
Этьен прищурился и хмыкнул:
– Ну ты же в меня влюбилась. Я и решил рвануть из дому. Боялся, на шею кидаться начнешь. Знаю я вас, влюбленных барышень.
Я вскочила в негодовании.
