Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
– Я еще один прихватила на всякий случай.
– Клементина! Не смей! – возопил издалека взбешенный граф Салтыков.
– Еще сотню лет подуется и простит, – вздохнула мадам Тэйра и протянула мне сапфир. – На! Не в одиночку же управляться.
Я обернулась. Обманутый граф висел на подножке кареты, готовый ринуться за своими кристаллами. «Нет уж! У меня вы его не заберете! Клянусь, мсьё алхимик, камень вам удастся отнять только у трупа! И тот расцарапает вам нос», – мысленно пообещала я графу и смела с ладони Клементины сапфир.
В то же мгновение мир вспыхнул. Все заиграло яркими красками, отблесками, бликами, лучами, словно кто-то зажег одним махом волшебную лампу с цветными стеклами и завертел фантастический абажур прямо передо мной.
Кожу закололо тысячами иголочек, словно частицы воздуха потяжелели, обрели волю и решили наполнить собой мое тело. Это была сила. Безличная и неумолимая. Взрыв эмоций, чужих ощущений, болей, летящих из окружающего нас людского моря, закружил меня так, что я чуть было не лишилась чувств.
– Кокон, – напомнила Клементина.
С трудом дыша, я окружила себя золотым коконом, ограждаясь от ненужного. Стало легче.
Молитва монаха на площади подходила к концу.
– Смерть! Смерть убийце! – скандировала ненасытная толпа.
– Не успеем! – в ужасе вскричала я. – Не протолкнемся так быстро!
– Расширяемся! – скомандовала мадам Тэйра.
Я кивнула, и наши вторые прозрачные тела, наполненные радужным светом, в мгновение ока выросли, словно пара огромных мыльных пузырей, но столь плотных, что народ начал жаться назад и шарахаться от чего-то давящего и непонятного.
– Ну, с Богом! Лопни мои глаза! – кивнула мадам Тэйра.
И, держась за руки, мы устремились по широкому живому коридору к месту казни, как две валькирии к полю боя. Несмотря на чрезвычайное волнение, я чувствовала в ладони ладонь своей прародительницы и исходящую из нее уверенность, что все будет хорошо. Она так думала, или хотела, чтобы так думала я. Живое море зевак смыкалось за нами, накатывало на наши следы, словно волны прилива на песчаный берег.
Продолжая взрезать толпу людей, мы выбежали на площадь. В глаза бросился высокий деревянный помост и Этьен на нем. Серый, как стена, босой, в длинной рубахе, он покачивался, хотя явно старался держаться прямо, и смотрел куда-то в сторону, лишь бы не видеть огромного колеса, надетого на торчащий в центре столб. Губы Этьена едва заметно шевелились.
В висках моих неистово застучало.
