Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
Я грустно потупилась, думая: «Ах ты, чурбан бесчувственный! Перпинос бесхвостый! Свинорыл и пиндохлыст! Чтоб на тебя, как на меня, навешали железяки по полпуда весом! И на нос твой, размером с овернскую колбасу! К тому же порезанную…»
Хмурый охранник сузил глаза, я мило и печально ему улыбнулась. Мда, а габаритами он значительно уступает Огюстену. Как бы это ни было эгоистично, я подумала, что помощь моего великана, хоть в виде помощника купца Огюстена Марешаля, хоть в виде Голема была бы кстати. Все равно ждать помощи неоткуда.
В дверь постучали.
«Ой, так сразу?!»
– В чем дело? – гаркнул де Моле.
– Велено было доставить, – ответил детина с висячей родинкой на подбородке. – Вода из перужского источника.
– Заносите, – жестом указал надсмотрщик.
"И несколько дюжих молодцев втащили огромную бочку. Они с шумом и плеском поставили ее по центру комнаты и вышли, потирая поясницы. «Нет, – вздохнула я, – одному Огюстену даже в виде Голема не справиться с гвардейцами, стражниками и прочей челядью герцога». И я с сожалением в мыслях дала Огюстену отбой: «Не ходи! Не ходи за мной, слышишь? Сиди, где сидишь. Госпожа приказывает…»
– Извините, а для чего бочка? – поинтересовалась я.
– Мне почем знать? – буркнул де Моле.
По взгляду было понятно, что он знал, бурундук пучеглазый. Я попыталась встать, но с цепью на щиколотках получилось не очень. А может, дело было не только в цепи, а в том, что пол шатался. Ай, мы на корабле? Я вытянула голову и глянула в окно. За стеклом не шумело море, а буйно и буднично зеленел лес. В желудке стало тоскливо. То ли голод, то ли тошнота, не поймешь. А кормить они меня будут? Лекарь вроде говорил, что надо, но пока я не заметила ни черствой краюшки с водой, ни жареного фазана…
Пить хотелось страшно, а кроме вина в графине на тумбочке ничего не было.
Я снова плюхнулась на край перины и, сложив на коленях руки, от нечего делать попыталась вообразить красный поток, как вчера. Ярости не хватало, точнее, ее совсем не было.
