Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
Мне представлялись какие-то веселые разноцветные змейки, подпрыгивающие у меня в животе. Когда они допрыгивали до самого горла, я начинала икать.
Интересно, а что если эта змейка выпрыгнет и укусит эту Моль усатую за нос? Я хихикнула. Де Моле посмотрел на меня подозрительно. Я отхлебнула еще вина и хихикнула громче. Он привстал, положив ладонь на эфес шпаги. «Во-от сейчас… – настраивалась я, щекоча выдуманным пальцем очередной змейке пузико. Та извивалась в моем животе и заставляла меня икать сильнее – ни дать ни взять – пьяница наутро возле таверны.
И вдруг в дверях появилась женщина. С вуалью, скрывающей лицо, с высокой прической, в медового цвета платье с белыми полосками. Она вошла бесшумно, но уверенно – как к себе домой.
– Де Моле, оставьте нас на минуту, – сказала она, и я узнала голос графини.
– Но по приказу короля…
– Приказ короля сейчас звучит из моих уст. Оставьте нас, любезный!
Надсмотрщик нехотя вышел, буркнув, что будет стоять у дверей.
Графиня решительно направилась ко мне и подняла вуаль.
– Абели, душечка, ты должна мне помочь!
И я расхохоталась.
Графиня скривилась, и чем кислее и раздраженнее становилось ее лицо, тем больше меня разбирал смех.
– Не понимаю, что смешного… Неужели в тебе, Абели, совсем нет христианского сочувствия? Где же твоя набожность и добродетель? Разве для тебя это пустой звук?
При этих словах из уст королевской блудницы я прыснула еще сильнее, хлопая себя по коленям и притопывая пяткой по шатающемуся полу.
– Хватит, – взвизгнула, потеряв терпение, мадам де Веруа. – Раньше ты казалась мне славной и воспитанной девушкой…
– А вы – мне, – заметила я и подмигнула. – Мы обе здорово притворялись.
Графиня нахмурилась и ткнула пальцем в синее безобразие под собственным глазом:
– Это твоих рук дело, милочка. Во время твоих вчерашних выкрутасов мне нанесли увечье.
– Его Величество – сама любезность, да? Добрый, ласковый, справедливый, – перебила я ее с поддельным восторгом.
– Да как ты смеешь?! Если бы ты на балу проявила сдержанность и смирение, то сейчас бы не была в кандалах…
– Угу, лежала бы в гробу, – хмыкнула я. – В уютном, еловом. И держала бы свечку. Скажите честно, мадам, вы бы всплакнули обо мне?
– Ах, детка… ну что ты говоришь? Я понимаю, ты расстроена, ты испугалась. Но я позабочусь о тебе, Абели.
