В темном зале замка, дыхание Чэйлена Завоевателя прерывалось лишь от жестокой болью. Люлюн кровь в ушах шептал: "Я никогда не скажу тебе...". Но его тяжелый удар на лице Дюрана, словно пытаясь прихлопнуть летучую мышь, оставался лишь символом того, что они уже резали ногти, разбивали все пальцы ног и бил по спине, пока Чэйлену не стало так же плохо, как остальным заключенным....
Она была одета в черное, как ночная охотница. Ветровка, видимо сделанная не из хлопка, ничего подобного раньше ему видеть не приходилось."
"Она зажала рот рукой, обрывая крик. Из-под темных бровей широко раскрытые светлые глаза, обрамленные темными ресницами, разглядывали его обнаженное мускулистое тело — и его многочисленные шрамы — со смесью отвращения и ужаса.
Дюран мгновенно почувствовал себя опустошенным. Чэйлен отправил ее сюда, как олененка, что привязывают в лесу, чтобы монстр мог осушить его досуха, чтобы выжить.
Чэйлен сдержал свое обещание данное вечность назад: Завоеватель наслаждался страданиями, которые он причинял, питаясь гневом и муками, которые испытывал его пленник. И он знал, что Дюран ненавидел кормление от женщин своей расы и от человеческих женщин, потому что все, кого сюда присылали неизбежно были проститутками, посланными сюда в качестве наказания за свое ужасное поведение.
Две по цене одной для ублюдка, так сказать.
Кроме этой… Она была здорова, не заражена болезнями и полностью в сознании, не одурманена препаратами.
Его тело мгновенно отреагировало на ее присутствие. Он затвердел, желая контакта…, проникновения.
Он почти не осознавал признаков желания. Впрочем, неважно. Он возьмет ее кровь, потому что ему нужно быть достаточно сильным, чтобы сбежать, когда наступит подходящий момент.
Дюран подошел к решетке и стал ждать. Когда стражники не вышли из-за ее спины, чтобы открыть ворота, он нахмурился.
Новая пытка, решил он. Чем еще это может быть.
Одному Богу известно, что они сделают с этой женщиной, недосягаемой, хоть и стоящей прямо перед ним. Охранники, как не раз уже доказывал Чэйлен, полностью работоспособны, даже если не могли произнести ни слова.
Ярость, охватившая его, была неожиданной, потому что, как и любой сексуальный импульс, он не испытывал ее очень долго. После всех этих лет его темперамент угас, хотя сердце продолжало биться.
