В темном зале замка, дыхание Чэйлена Завоевателя прерывалось лишь от жестокой болью. Люлюн кровь в ушах шептал: "Я никогда не скажу тебе...". Но его тяжелый удар на лице Дюрана, словно пытаясь прихлопнуть летучую мышь, оставался лишь символом того, что они уже резали ногти, разбивали все пальцы ног и бил по спине, пока Чэйлену не стало так же плохо, как остальным заключенным....
Волосы его мамэн… ее длинные темные волосы… сохранилась коса, сбоку, перевязанная атласной лентой.
— Мамэн, — прошептал он. — Я здесь. Я собираюсь вытащить тебя…
Впадины глазниц невидяще смотрели в потолок, а челюсть была прикручена к месту чем-то похожим… на зубную нить. Зубная нить была намотана вокруг челюстного сустава, чтобы держать зубы вместе.
— Прости, мамэн. — Он откашлялся. — Я был недостаточно быстр. Я не успел все подготовить. Мне очень жаль.
Боль от того, что он увидел ее останки и почувствовал, что не смог спасти ее, была такой сильной, что он не мог дышать, а потом и зрение затуманилось, когда на глаза навернулись слезы.
Собравшись с силами, потому что, видит Бог, его эмоции были настолько велики, что его тело едва могло их сдерживать, он выпрямился и вытер лицо рукавом рубашки.
— Я вытащу тебя отсюда.
Пытаясь собраться с мыслями, он натянул одеяло повыше, как будто она все еще была жива, как будто она чувствовала холод в воздухе, и он мог что-то сделать, чтобы это исправить.
Череп упал на бок, повернулся к нему, пустые глазницы уставились в его сторону.
Дюран быстро поправил одежду и пригладил волосы.
Как будто она все еще могла видеть свое драгоценное дитя. Которое выглядело уже гораздо старше, пройдя переход, и которое никогда не было ей дорого, что бы она ему ни говорила.
— Я люблю тебя, мамэн, — прошептал он.
Он положил руку на то место, где, по его представлениям, должна была находиться ее рука под одеялом, и огромная пропасть между живыми и мертвыми никогда не была для него так ясна. Она никогда не услышит ни его слов, ни его ответов. Не почувствует никаких прикосновений. Не обменяется улыбками.
Никакого будущего, только прошлое.
И невозможно было достичь конца пути, чтобы наконец соединиться, по крайней мере, пока он был жив, так же как, вероятно, этого нельзя будет сделать, когда он умрет.
В конце концов, отец ошибался во всем, что говорил своей пастве. Почему тогда должны оказаться правдой слухи о Забвении? О Деве-Летописеце?
Если нельзя доверять, как лидеру, бессмертной Деве, то уж тем более нельзя было доверять временному лидеру.
Глубоко вздохнув, он взглянул на бутылки с водой и мгновенно сфокусировался.
Его отец был жив.
Черт побери, этот ублюдок жив и находится где-то здесь.
