В Вальсе под дождём описаны судьбы разрозненных людей: отдающиеся вспышкам войны, доносящиеся похороны и эшелоны. Здесь простор и холод — где-то высоко накатанные рельсы гудят безвыходной жизнью. Сюжеты переплетаются, как капли воды на ветру: отставные солдаты ходят под дождём, погоревшие люди кочуют по стране, и даже тот, кто считался обычным мирным жителем, обнаруживает в себе потаённое задорное сердце....
Ну, как в могилу, чтобы земля запах мертвечины в себя вобрала. Только тем и спасаемся. Уже знаем: если фронт пошёл в наступление — готовь лопаты.
Невидимая изнанка войны открывалась с такой безжалостной стороны, что я зажала ладони между колен и не смела пошевелиться. В виски ударила мысль о папе:
«Папочка, дорогой папочка, я хочу верить, что похоронная команда не снимет с тебя шинель и не закопает её в землю. Что однажды ты придёшь в ней домой, пусть раненый, пусть усталый и измученный, но живой».
И ещё я подумала о руках, что стирают и гладят папину гимнастёрку, и не было для меня сейчас милее и дороже тех женщин, что нашли в себе силы пойти на незаметную и скромную службу в банно-прачечные полевые батальоны.
* * *Всего в нашем отряде было около ста девушек — прачек, гладильщиц и портних, командир отряда капитан административной службы Николай Анисимович Рябченко, его заместитель лейтенант Фролкина и пятьдесят человек вспомогательного персонала — повара, связистка и ездовые — мужчины, годные к нестроевой службе, попросту — мастера на все руки.
— Василич, а ты по дому очень скучаешь?
Пожилой ездовой с длинным грустным лицом пошуровал кочергой угли под огромным столитровым баком и широко улыбнулся:
— Вообще не скучаю. Мне с вами, девками, веселей, потому как моя баба злющая и привередливая.
Все в отряде знали, что Василич обожает свою привередливую и частенько поглаживает рукой карман гимнастёрки, где лежит последнее письмо от жены.
Прислонив к дереву кочергу, ездовой взял багор с крючком на конце и поднялся на самодельную лесенку — пошевелить бельё в котле, где вываривалось солдатское исподнее.
Карикатуристы на картинках изображали ад именно так, как работал наш полевой прачечный отряд: горели костры, кипело и булькало варево в котлах размером со взрослого человека, в армейских палатках, где мы стирали бельё, душной пеленой стоял едкий пар, проникающий в глаза и горло. Я согнулась пополам и закашлялась.
Хотя вязкий сырой март упорно подтапливал снежное покрывало, сугробы ещё стояли высокие.
Я подставила распаренное лицо под порыв ветра и растопырила пальцы, пытаясь ненадолго отрешиться от боли в суставах рук. Ногти у меня почти слезли, чудом задержавшись на больших пальцах.
