В Вальсе под дождём описаны судьбы разрозненных людей: отдающиеся вспышкам войны, доносящиеся похороны и эшелоны. Здесь простор и холод — где-то высоко накатанные рельсы гудят безвыходной жизнью. Сюжеты переплетаются, как капли воды на ветру: отставные солдаты ходят под дождём, погоревшие люди кочуют по стране, и даже тот, кто считался обычным мирным жителем, обнаруживает в себе потаённое задорное сердце....
Почуяв жильё, лошади пошли так шибко, что нам пришлось почти бежать за ними. Вскоре на пригорке выросли развалины церковных стен, окружённых крестами местного кладбища. Наряд охранения на подходе к деревне указал на единственный уцелевший дом на берегу реки:
— Штаб там.
Дрожа от холода и усталости, мы долго ждали лейтенанта Фролкину, которая пошла к комдиву с докладом.
На ночлег нашему отряду отвели бывшую школу с выбитыми окнами и портретом ученого Тимирязева на одной из стен. От холода и усталости меня трясло.
— Товарищи, довожу до вашего сведения, что с сегодняшнего дня я назначена командиром отряда. Предупреждаю, что ни с кем церемониться не стану. Требую железной дисциплины и полного подчинения.
— Ну всё, понеслась коза по загону, — сквозь зубы процедила Вика. — Теперь загрызёт нас, как тузик грелку. Какой хороший мужик был Рябченко, век его не забуду.
— И я не забуду. — Я взяла Вику за руку.
Я тряхнула головой и выдвинулась вперёд:
— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться?
Фролкина смерила меня долгим взглядом, не предвещающим ничего хорошего, но мне было наплевать. Я шагнула из шеренги и отчеканила:
— Предлагаю объявить минуту молчания по нашему дорогому командиру капитану Рябченко.
Я увидала мгновенно осунувшееся лицо Фролкиной с двумя глубокими морщинами возле губ и удивилась её преображению в старуху со сгорбленной спиной и потухшим взглядом.
— Рано хоронишь капитана, Евграфова. Ни ты, ни я его убитым не видели, а на войне всякое бывает.
Те же самые слова говорила мне баба Лиза про мою маму, и, хотя Фролкина смотрела на меня с открытой неприязнью, я прониклась к ней благодарностью.
В любых бедах не надо складывать крылья и давать взять над собой верх унынию и безнадёжности, даже если в твоей руке лишь кончик надежды, — держи его крепче и не выпускай.
Спали мы вповалку, не снимая ватников, с вещмешками под головой. Последним, что я увидела перед тем, как провалиться в сон, был укоризненный взгляд с портрета академика Тимирязева, которому, наверно, не часто приходилось видеть измученный полевой прачечный отряд, только что вырвавшийся из окружения.
