В заснеженных равнинах лютит мороз, и вот там-то мир становится напряженно острый. Ловчие иноки с табуном ждут под унывным свинцовым небом, их дух пропитан потом от ночей в бане и насыщенных земляными кострах. В сумерках они покрываются навозом для полного стирания запаха человека, но всё не помогает: ужасный волк до смерти старается их выявить среди ночи, заставляя жеребят залегать в плотном кругу....
— Неделю помолчал и из секрета сорвался…
— Только мы сразу поняли: он к тебе навострился.
— Командир решил, его афганцы похитили. Мол, попытаются его через границу перетащить. И казнить!
— У него прошлое связано с наркотрафиком. Его и призвали, что Моджахед все тропы знал…
— Потому что хозяин продал Серёгу афганцам. Когда тому тринадцать лет было. Чтоб таскать героин через границу. Русским, мол, легче проходить. Вот командир и решил, похитили…
— Короче, рабство натуральное…
— Моджахед сначала из Афгана драпанул.
— Сам пришёл в отряд, — продолжал младший. — С грузом. И добровольно указал все проходы на границе. Парень призывного возраста. Проверили и призвали на срочную. Сейчас это просто делается, служить некому. Даже таджиков берут. Да он и сам просился! Служить хотел…
— А тут мы с братом про тебя рассказали. Вот и сбили с толку. Извини, дядь Слав… Не знали, что тебе самому надо в бега подаваться.
— Мы сразу поняли: он к тебе, дядь Слав, рванул.
— Заставу подняли, тропы перекрыли. Поисковые группы разослали…
— Только мы с Максом не в Афган, в тыл пошли. И нагнали!
— В Россию прорывался! — восхитился старший. — И с оружием. Повязать могли на первой же станции…
— Его повяжешь, как же! — заметил младший. — На станциях менты привыкли мелких жуликов ловить…
— Он и в самом деле к тебе пошёл, — доверительно и сдержанно сообщил Максим.
Заряженный, закомплексованный боярином на ревизию собственной жизни и отношения с женщинами, Ражный с какой–то тревогой вдруг подумал, что и Марину не любил. Не испытывал этого зовущего и мучительного чувства, какое было к Миле. Зато даже по прошествии лет всё ещё жила в нём обыкновенная, житейская жалость к несчастной молодой специалистке, хватившей лиха на чужбине. Однако же упрямым и болезненным отношением к чувству долга: звал ведь с собой — не поехала, дескать, отработаю три года там, где трудно…
— Про свою мать что–нибудь говорил?
Голоса братьев зазвучали как–то отдалённо, словно эхо, а в памяти всё ярче вставал образ юной учительницы из горного селения, одинокой и обездоленной, однако с комсомольским огнём во взоре…
— Сказал, в рабстве она.
— Везде по–своему лепечут…
— На ферме у богача какого–то местного батрачит, арыки прочищает.
