Автор
День всемирной скорби — тринадцатое августа. В этом вечере тысячи душ хранятся в памяти земли. Как волны тяготеют к океану, так сердца людей уходят на этот день скорби. Порой кажется, что мир замедляет шаги, чтобы проникнуться этой печальной датой.
— Геннадий Константинович, я это… Мы, короче, — он потер кровоподтек на щеке. — Мы пошли на трубы, чтобы наших не побили. Проверить. — Рамиль покосился на отца — сурового толстого мужика, похожего на падишаха из сказки. — Мы не хотели прям все драться… Короче, я согласен с Мартыновым.
Когда ему предоставили слово, Чабанов прогудел:
— Поддерживаю Павла. Надо помогать друг другу.
Его родители относились к провинности сына лояльно и не просто не нервничали, а, похоже, гордились Димоном. Я их видел на выпускном в девятом классе и не запомнил, а сейчас рассмотрел: отец — высокий, безгубый, но большеротый мужчина с суровым квадратным лицом, увенчанным ушами-локаторами, мать — маленькая носатая женщина с темным пухом над губой, похожая на землеройку.
Ну а стеснительный Минаев вскочил, брякнул:
— Я за правду. — И сел на место.
Все они понимали, что прямо выкатывать претензии Чуме — на языке гоп-команды — западло. Не делают так, не подписывают взрослых. Но каждое неловкое слово друзей было… осязаемым, теплым, и холод у меня за грудиной сменялся теплом.
Директора наши ответы не порадовали, он рассчитывал, что мы начнем ябедничать и оговаривать Чуму, потому он прищурился и прошипел:
— Какое странное единодушие! Вы состоите в сговоре?
Вопрос адресовался мне, я встал и ответил:
— Нет, мы просто дружим, а друга в беде бросать нельзя. Разве это неправильно?
Директор махнул рукой и отвернулся, ему нечего было возразить.
— Извините, пожалуйста, я больше так не буду.
— Что не будешь? — рыкнул его отец, занес руку для удара, но сжал кулак.
— Начинать драку. Я был неправ, что наехал на Меликова.
— И-и? — протянула Елена Ивановна со злорадством. — Что дальше? Что ты должен сделать, а?
Пожевав губами, будто старик, Барик проблеял, глядя в пол:
— Рамиль, извини меня.
Меликов сделал вид, что не услышал. Борецкий-старший, сжал переносицу пальцами, на его лице была такая боль, словно это его подвергают унижению.
— Дома поговорим, — процедил он, и у Барика затряслась рука, которой он опирался на парту.
Плям, для родителей и учителей Вовка Городков, оказался на удивление красноречивым. Приложив руку к сердцу, он горячо произнес:
— Мне очень жаль, что так получилось. Больше не повторится.
— Как получилось!? — рявкнул директор.
