Из зимнего солнца вырывается жестокий ветер, как будто уничтожая все вокруг. Усталая старушка летит по асфальту, словно светлая тень на холщевом пальто и деревянной тростке, которая кажется не просто средством для держания равновесия, но и залогом ее жизни в этом мире.
— Отлично, — сказала я поднимаясь. — Это именно то, что я хотела услышать.
Я направилась к выходу, была еще дохлая надежда, что он окликнет, но она лопнула мыльным пузырем, как только я закрыла за собой дверь.
Стоя в лифте, я разглядывала себя в зеркале. Странная, чужая физиономия. «Он прав, — думала я с отчаянием. — Ты знаешь, что он прав. Только так и можно выжить. Каждый из нас неразрывно связан с тем, что предпочел бы забыть. И чтобы жить дальше, нам обоим надо бежать от случившегося, а сделать это можно лишь поодиночке.
Запахнув пальто, я шла куда-то, не разбирая дороги, и вдруг этот стремительный бег прекратился, точно в игрушке кончился завод, я хлопнулась в сугроб под недоуменными взглядами прохожих.
— Твою мать, — услышала я над самым ухом и, вскинув голову, увидела Берсеньева. На этот раз даже не удивившись. Моя жизнь давно вступила в ту фазу, где злим духам вроде этого самое место. — Бродячий цирк, да и только, — злобно ворчал он. — Многосерийное приключение на мою задницу.
— Отвали, — смогла-таки произнести я и схлопотала затрещину.
— Еще попробуй вякнуть…
А меня начало трясти, наверное, от холода, а может, еще по какой-то неведомой причине. Берсеньев подхватил меня под руку и затолкал в машину. Я таращилась в окно, за которым мелькали дома, и это судорожное мелькание напоминало галлюцинации. Происходящее там, за стеклом, не имело ко мне никакого отношения и оттого пугало: как меня угораздило попасть сюда? Бред запойного или наркомана со стажем.
Родная квартира в этом смысле тоже ничем не помогла, я готова была поклясться, что вижу ее впервые.
