В узкой ковровой кушетке стонет старик с провалившимися глазами. Он прижимает к себе электрогрелку — технический чудо начала века, принесенное отдаленным сыном из далекой Европы. Комната вокруг его окружена таинственной атмосферой прошлого, словно затянутая волной времени....
"
"- Ерунда, с Бодриком подралась, - беспечно, улыбаясь сонным лицом, ответила Лиля.
- То есть как - подралась? - переспросила Бела Зиновьевна.
- Да глупости какие-то, зачем Христа распяли... - улыбнулась Лиля.
- Что? - сведя свои черные брови, переспросила Бела Зиновьевна. И, не слушая ответа, велела ей немедленно одеваться.
Отблеск того гнева, что обуял Лилю около подъезда, взметнулся над ее бабушкой.
- Какая низость, какая черная неблагодарность, - клокотала Бела Зиновьевна, волоча за руку упирающуюся Лилечку к бодровскому жилью.
Бела Зиновьевна постучала и, не дожидаясь отзыва, распахнула кривую дверь. В комнате с большой печью, с низко натянутыми веревками с сырым бельем как-то не сразу можно было и разглядеть, где что, где кто. Пахло еще хуже, чем от ""Красной Москвы"", самым что ни на есть страшным низом - мочой, гнилью, грибом и водорослью.
- Тоня! - повелительным голосом окликнула Бела Зиновьевна, и за печкой что-то зашебуршало.
Лиля озиралась по сторонам. Больше всего ее поразил пол.
Из-за печки, оправляя на ходу юбку, вышла, слегка покачиваясь, низенькая Тонька.
- Тута я, Белзиновна! - Она улыбалась, и на каждой щеке ее широкого плоского лица промялось по большой и круглой, как пупок, ямке.
- Ты посмотри-ка, что твой Виктор с моей девочкой проделал! - строго сказала Бела Зиновьевна, а Тоня таращила свои белесые глаза и все никак не могла понять, что ж такое он проделал.
В тусклом освещении царапины, так оскорбившие Белу Зиновьевну, были вообще не заметны. Лиля пятилась задом к порогу. Ей было стыдно.
