В узкой ковровой кушетке стонет старик с провалившимися глазами. Он прижимает к себе электрогрелку — технический чудо начала века, принесенное отдаленным сыном из далекой Европы. Комната вокруг его окружена таинственной атмосферой прошлого, словно затянутая волной времени....
Витька мотнул головой, свесился с постели и тихо блеванул в таз.
- Ах ты зараза! - повернувшись к сыну, крикнула Тонька. - А ну вставай, чего разлегся!..
Они обе молчали, когда шли через двор. Лиля опять тащилась позади, и снова ей было так же тяжело, как днем, перед тем как уснуть. Дома она зашла в уборную, заперлась на крючок и села на унитаз, обхватив руками ноющий живот. Так плохо ей никогда еще не было. Она посмотрела на свои спущенные штаны и увидела на их поднебесной синеве кровавое тюльпановое пятно.
""Я умираю, - догадалась девочка. - И так ужасно, так стыдно"".
В этот момент она забыла обо всем том, о чем бабушка ее предупреждала. С отвращением стянула с себя испачканные штаны, сунула их под перевернутое ведро для мытья полов и, опустив исцарапанное лицо в холодные ладони, со стекленеющим сердцем стала ждать смерти...
А смерть, подгоняемая ожиданием, действительно входила в дом.
В дворницкой, на железной кровати, лежал Бодрик. У него было сотрясение мозга средней тяжести.
На узкой кушетке, в своем подмосковном доме, укрытый до половины старым солдатским одеялом, лежал мертвый человек.
Но было еще только второе марта, и пройдет несколько огромных дней, прежде чем выйдет на деревянные подмостки Лилечкин отец, сын приличных родителей, отекший, с черным от горя сердцем и невинно-голубыми погонами, и объявит многотысячному серому прямоугольнику - той части великого народа, что терялась в обесцвеченной немощной полиграфией дали на пестреньком плакате в торце Лилечкиного класса, - о том, что он умер.
А про запершуюся в уборной девочку в ту ночь забыли."
