В этой напряженной истории спецназовец оказывается на линии фронта между неумолимыми врагами и злобным командиром, который держит его как шашку. В каждой дуэли он выглядит соперником — такая идиотская ирония ситуации. Сколько раз он пытался отбиться от орущего Пётра Романова, похожего на футболиста в бронежиле....
Она покачала головой и замолчала, уставившись на стакан.
— Тоже случается, — снова кивнул я. — Но ты же не жалеешь.
— Это я так сказала?
— Похоже на то, — хмыкнул я.
— Это не я так сказала. Это так мой психолог сказал.
Она выпила из бокала всё и сделала знак налить ещё.
— Ты к психологу ходишь? — удивился я.
— Ходила, пока Никита не прознал. Он мне по мозгам дал и запретил.
Ну, это было понятно. Психологу-то чего не расскажешь в угаре терапии.
— Ясно. Я тебе больше наливать не буду. Хочешь пить, наливай сама.
— Посмотрите на него. Ты же не муж мне, чтобы решать, что мне делать.
— Угу, — кивнул я, наблюдая, как она сама налила себе полный бокал.
— Вина много, целый погреб, так что не считай. А вот Никиту я никогда. И он меня никогда. Использовал просто. Заморочил голову. Но я-то сама виновата. Сука беспринципная.
Она выпила.
— Думаешь, я не знаю, почему ты со мной дружбу водишь?
— У дружбы, — ответил я и сделал несколько глотков из бокала, — не бывает причин.
Игристое давно стало тёплым, и я его вообще не почувствовал.
— А у твоей есть, — расплылась в пьяной улыбке Катюха.
— Но ты их точно не знаешь, — пожал я плечами. — Даже представить не можешь эти причины. И деньги там не имеют никакого значения.
— Ты хочешь навредить Никите, — подмигнула она. — Может, тебя Назаров нанял, а может, другой кто-то.
— Нет, — покачал я головой. — Никто не нанимал.
— Неважно. Смысл в том, что я хочу тебе помочь.
— Знаешь, Катя… — начал я.
Мне очень хотелось сказать ей что-нибудь злое и резкое, хлестануть наотмашь! До того меня бесила её жизнь. Тупость! Какая тупость! Испоганить, уничтожить, растоптать всё самое дорогое, а потом всю жизнь жрать себя поедом, мол, какая же я несчастная.
— Ну… — подбодрила меня она и снова улыбнулась.
— Ты такая… дура. И идиотка. Безмозглая курица.
Она опешила. Улыбка сошла с её лица, но она ничего не сказала. Может уже и не соображала ничего после выпитого.
— Но я тебя почему-то жалею, — покачал я головой. — И вот что я тебе скажу. Да, ты предала. Да, охотно дала себя окрутить и забить мозги. Да, человека уже нет. Но ты в этом…
Я перевёл дух.
— Ты в этом не виновата.
