Он сидит на скамейке, забравшись в собственный уголок тишины и безмятежности. Звуки улиц кажутся гулкими шепотами жизни, за которыми он не желает бежать. Этот особенный март, когда солнце старается пробудить мир после зимней спячки, только усиливает его отчуждение. Он здесь один, словно выждавший в сторонке, предвкушая какой-то неведомый выбор....
— Книжный шкаф в столовой — можете выбрать себе книгу сами, по вкусу. Спокойной ночи, — встала она.
— Спокойной ночи, — поднялся и он. — Если разрешите, я пройду в столовую, выберу книгу.
— Да-да, конечно. — Она уже протирала стол.
В столовой действительно стоял большой книжный шкаф. Он начал смотреть книги. Они всегда говорили ему больше о хозяине квартиры, чем любые слова. Здесь были Боккаччо и Сервантес, Рабле и Золя. Дронго обратил внимание на потертые тома четырехтомного собрания Хемингуэя, несколько книг Франсуазы Саган, Эрве Базена, Поля Вилара, Робера Мерля.
Его взгляд наткнулся на блестящий эпиграф, который Андре взял к своей повести «Дитя-зеркало». Это были слова Марселя Пруста из «Узницы»: «Когда мы достигаем определенного возраста, душа ребенка, которым мы прежде были, и души усопших, от которых мы происходим, принимаются щедро одаривать нас своими сокровищами и своей злою судьбой…»
Заинтригованный изящной прозой знаменитого французского критика и писателя, он не услышал, как на кухне снова появилась Татьяна Николаевна.
— Что вы читаете? — улыбнулась она.
— Робера Андре. Никогда не слышал про такого, — показал он книгу хозяйке. — Мне нравится его стиль, хотя я прочел еще совсем немного.
— У меня дочь всерьез изучает французскую литературу, готовится стать переводчицей с французского языка, — пояснила Татьяна Николаевна. — А у вас хороший вкус.
Только теперь она поверила в его рассказ про Реваза и Ларису.
— Может, вы ляжете в столовой? Я постелю вам на диване, — шепотом сказала она: дверь в спальню и смежную с ней детскую комнату была открыта.
— Мне действительно не хочется спать, — покачал он головой. — Если вас будут расспрашивать, расскажете все как было. Только добавьте, что я вам угрожал, привезя сюда.
— Они не поверят. Все знают, что я ничего не боюсь.
— Так уж ничего?
— Русакова тоже не боюсь, — неправильно поняла его иронию женщина, — мы с ним только обедаем.
— Я не имел в виду этого болвана.
— Я тоже.
Они снова помолчали. Она встала и, закрыв дверь, вернулась на кухню. Громко тикали часы.
— Кофе хотите? — спросила женщина чуть громче.
— Лучше чаю, — попросил он.
Она, кивнув, поставила чайник на огонь.
— Сама я в молодости тоже мечтала стать переводчицей, самостоятельно изучала французский.
