В непонятной Варшаве 1893 года начинается сюжет о ловких финансовых махинациях и жестоких уловках в мире страхования жизни. Книга раскрывает дьявольскую истину французского поднадежного журнала, способную навредить не только доверчивым клиентам, но и целым медицинским сообществом....
Вам было обещано нечто существенное: например, место управляющего вместо Кирилла Макаровича. Или как минимум старшего страхового агента. От вас требовалось подчинение и молчание. Что бы ни случилось. Укажите ошибку, если найдете…
Сказать было нечего. Малецкий тщательно разглядывал диванную подушку.
– И что в этом такого?
– Алабьев обещал вам руку и приданое своей дочери?
Страховой агент вскочил, словно готовился отразить нападение.
– А хоть бы и так? Вам какое дело?
– Зачем вы раскрыли аферу Лазарева? – спросил Пушкин, наблюдая, как подрагивает рука отчаянного смельчака.
– Да чтоб Митеньку, этого гада ползучего, так придавить, чтоб больше не опомнился! – вскричал Малецкий. – Ненавижу! Вот нет его уже, а все равно – ненавижу! И Кирилла Макаровича, соплю размазанную, ненавижу! Дал бы мне хозяин управление, так я бы таких высот достиг – вам и не снилось! И добьюсь своего! Вот увидите…
Порыв исчерпал не слишком большой запас сил. Малецкий рухнул на диван, дернул галстук и тяжело задышал.
– Мой совет прежний: оставайтесь дома, – сказал Пушкин.
Выйдя на лестничную площадку, он крепко хлопнул дверью. Новая заплатка на замке сидела крепко.
• 80 •Пушкина отвели в трапезную подворья. На длинных столах стояли миски с нарезанным хлебом и солонки, пахло блинами. Пушкин сел на лавку и стал ждать: матушка стояла на молитве. Чтобы заглушить голод, он украдкой, будто его осудят, взял кусок черного хлеба и стал жевать. Ничего вкуснее давно он не ел. Ароматный черный ржаной из монастырской печки был вкуснее заливного осетра в «Славянском базаре».
Матушка Евгения вошла и прищурилась, не разобрав, кто ее дожидается.
Проглотив недожеванный кусок, Пушкин встал и поклонился.
– Прошу простить за беспокойство…
– А, это ты, Алексей…
Тяжело ступая, матушка подошла, перекрестила и указала сесть рядом.
– Ну, признавайся, безобразия масленичного избегаешь? – спросила она с некоторой строгостью. – Как прочла тут в одной книге: «Ибо еще в язычестве у греков и римлян были празднества, похожие на нашу Масленицу, которые называли они вакханалиями и проводили время в пьянстве и бесчинии…» Верно сказано…
– Избегаю не по доброй воле, а потому, что в бегах, – ответил Пушкин.
Монахиня одобрительно кивнула:
– Спасибо, что не лукавишь… С чем пожаловал, Алексей-защитник?
– Дурные новости, матушка… Ваш брат погиб.
Как известно, для верующего христианина смерть – не конец, а начало новой жизни.
