Взаперти — это драматический уход за пределами тихого городка в заснеженных лесах. Здесь ты будешь буквально закрыт в кабине поезда с женским голосом на связи, отправляясь в неизвестность. Атмосфера напряженная и нервозная, словно каждое движение может открыть дверь на новые ужасы прошлого....
Голова ужасно болела, люди плыли перед глазами, превращаясь в безликие тени, дома кружились вокруг. Я куда-то бежал, спотыкаясь, озираясь на звуки вечерних улиц.
Где-то вдали – сирены мчащейся «Скорой». Наверное, к ресторану. Я бежал по вечернему городу, не веря в этот кошмар.
3
Поезд
Хосефа была жива, если так можно назвать человека с совершенно стеклянным взглядом и ещё одним порезом, но уже на другой руке.
Полянский осматривал рану.
– Вы сами порезали себя? – спросил он.
Она качалась, уткнувшись в стенку, и не могла ничего сказать.
– Вы хотите себя убить? – накладывал он на рану пластырь. – По-хорошему, здесь нужно зашить. Вам необходимо выйти на следующей станции и обратиться в медпункт.
Этот доктор прекрасно разбирался в людях, он будто читал по глазам. Хотя чего это я, трудно было не счесть этот животный страх во взгляде несчастной.
Где же я её видел… Её лицо так и стояло у меня перед глазами, вот только не такое измученное. Мне кажется, я слышал её голос, и в нём было столько же страха.
Доктор рылся в вещах Хосефы.
– Не поможете? – шепнул он мне.
Вообще, шептать было совсем необязательно. Эта несчастная испанка и так была не в себе, или, наоборот – глубоко в себе, но то, что не с нами, так это точно.
– А что мы ищем? – вдруг опомнился я.
– Нож, – сказал спокойно Полянский и продолжил рыться в её спортивной сумке.
И, надо сказать, она ничуть тому не сопротивлялась. Человек, которому есть что скрывать, не позволит и притронуться к своим вещам, да, собственно, в этих вещах, кроме нижнего белья и некоторой верхней одежды, ничего и не было больше.
– Встаньте, – обратился он к ней.
Она покорно подчинилась.
Доктор оставил её сумку в покое и принялся поднимать матрас.
– Помогите мне, я подниму, а вы там проверьте.
Я наклонился и провёл рукой под койкой – ничего. Глянул под стол – тоже пусто.
– Вы же сказали, здесь кто-то был, – шепнул я ему.
Доктор молчал.
– Значит, сама? – смотрел я на него, ожидая ответа.
– Я не знаю, – сказал, наконец, Полянский, и это было нехорошо.
Да и я немного сдавал, точнее, это нервы сдавали, а я не показывал виду – практика, многолетняя, профессиональная, не нервничать при всех. Если поначалу мне было глубоко всё равно, убьёт она себя или нет, то сейчас мы оба понимали, что нож у помешанной особы лучше забрать. Кто его знает, может, она решит покалечить кого-то из нас.
