Взаперти — это драматический уход за пределами тихого городка в заснеженных лесах. Здесь ты будешь буквально закрыт в кабине поезда с женским голосом на связи, отправляясь в неизвестность. Атмосфера напряженная и нервозная, словно каждое движение может открыть дверь на новые ужасы прошлого....
Да и связываться с полицией никак не хотелось.
– Это не я, – вдруг сказала Хосефа, – не я.
– Ничего нет, – сказал Полянский, ещё раз осмотрев всё вокруг.
– У меня нет ножей, – повторила она.
– Послушайте, мисс, – наклонился к ней доктор, – мы обязаны сообщить об этом начальнику поезда. На следующей станции сюда придут полицейские, возможно, и медики, и тогда…
Он знал, на что давить. Не хотел он никакой полиции, и это было ясно."
"– …и тогда вас заберут в отделение, – продолжал он, – и будут допрашивать несколько часов.
Я посмотрел на Хосефу – губы её, и без того бледные, отдавали теперь синевой, руки дрожали, казалось, она еле дышала, если вообще могла дышать.
– Может, притормозить? – наклонился я к нему. – Вы как-то перегибаете.
– Хотите в следующий раз найти её труп? – сказал он сквозь зубы. – Или труп кого-то ещё?
Он был прав. Надо было её дожимать.
– Вам нужны неприятности с законом, мисс? Вы слышите меня, Хосефа? Вас снимут с поезда, если вы не отдадите нам нож.
– Это был кто-то другой! – вдруг закричала она и рухнула на подушку.
Этот крик был последним, на что у несчастной хватило сил. Она уткнулась в подушку и задрожала всем телом в нарастающем тихом плаче. Полянский тем временем по второму разу осматривал её купе.
– Кто-то ранил меня, – бормотала Хосефа, – кто-то порезал мне руку, это не я, не я…
– На вас напали? – переспросил доктор.
Хосефа подняла заплаканное лицо и еле заметно кивнула.
– И как он выглядел?
Хосефа пожала плечами.
– Какой рост, возраст, какие-то приметы?
– Я его не видела, – сказала она, – я решила прилечь, а проснулась от резкой боли. Я чувствовала нож, как он впился мне в руку…
– Куда он ушёл? – спросил я.
– Не знаю, – мотала она головой.
– Вы и не взглянули на него?
– Мне было больно и страшно, – истерично шептала она. – Я зажмурилась, а когда открыла глаза, никого уже не было рядом. И моя рука, – она дотронулась до пластыря, – рука сильно болела.
– Неудивительно, – сказал доктор, – дайте посмотреть вашу руку.
Он отклеил один пластырь, потом второй, ещё раз посмотрел на порезы, потом заклеил и вышел за дверь.
А я всё сидел возле Хосефы и всматривался в её лицо. По нему пробежала нервная дрожь. Где же я тебя видел? Может, в городе? Среди прохожих или зрителей в зале? Кто же ты…
Полянский стоял в коридоре, напротив открытой двери, и смотрел в мчащийся горизонт.
Я дождался, пока девушка закроет глаза, и накрыл её одеялом.
