Вечерний дождь омывает древнее кладбище Мирея, где Амелия шагает через подтопленные лужи и выступающие пузыри. Лодыжки ее коротких ботинок пропитались влагой, а платье до колен набухло от осадков. Эта трагическая прогулка кажется началом чего-то большего и сложного.
Что, если все дело не в ее слабом даре, а в блоках, которые она сама каким-то образом поставила себе в голове?
Любовь лечит…
Чуть отодвигая ладони и снова приближая их, все ещё не открывая глаз, Мэл представила себя запертой в тесной комнате, так, как это описывал Монтегрейн, — стеклянные стены, через них все видно, но сквозь них не пройти. Примерно о том же она думала, поддавшись инстинктам, когда пыталась усмирить разбушевавшуюся ауру Рэймера во время приступа, только отчего-то представила свою любовь морем, а эти стены — толщей льда.
«Я люблю тебя».
Ее распирало от этой любви. Сказать о ней вслух казалось немыслимым, но мысленно-то можно — себе.
Она перестала сдерживать это чувство, наоборот, выпустила его, наслаждаясь им, пропитываясь до кончиков пальцев, в которых потеплело.
«Я люблю тебя и хочу, чтобы ты был здоров»."
"Сперва запылали ладони, будто она с мороза опустила их в очень теплую воду: горячо, но не обжигающе — согревающе приятно. А потом тепло потекло дальше, сосредоточившись в подушечках пальцев.
И увидела зеленые искры на внутренней поверхности своих век…
Рэймер вздрогнул.
— Мэ-э-эл, — прошипел, судя по звуку, сквозь крепко сжатые зубы.
Ей хотелось сказать: «Терпи, я знаю, что делаю». Но вся штука была как раз в том, что она не знала — пыталась объединить полученную урывками информацию с собственными ощущениями и чувствами. Но отчего-то была уверена, что именно сейчас прерываться нельзя — даже если ему больно, а ей уже нестерпимо горячо.
Амелия не знала, сколько это продлилось, субъективно — очень долго. Она окончательно выбилась из сил.
А потом на ее плечи легли чужие теплые ладони.
— Мэл, уже все, — мягко произнес знакомый голос над ухом.
И она резко распахнула глаза и отняла руки — на колене, которого она только что касалась, не осталось ни единого следа старой раны.
С искусанных губ сорвался нервный смешок.
— Помнишь, — собственный голос напоминал воронье карканье, — я говорила тебе не перетруждать ногу и пока использовать трость?.
Монтегрейн рассмеялся и вместо того, чтобы заставить ее встать, сам опустился к ней на пол и крепко обнял. Она уткнулась носом ему в плечо, чувствуя, как безмерно устала, но ещё безмернее счастлива.
— Ты опять светилась, — сказал Рэймер.
— Угу. — Сил не было даже на хоть сколько-нибудь более бурную реакцию. Так вот что такое спустить магический резерв, она и не знала.
