Вечерний дождь омывает древнее кладбище Мирея, где Амелия шагает через подтопленные лужи и выступающие пузыри. Лодыжки ее коротких ботинок пропитались влагой, а платье до колен набухло от осадков. Эта трагическая прогулка кажется началом чего-то большего и сложного.
У бабушки был свой целебный сад. А этот сад ее, Амелии.
«Слышишь меня, сад? Ты мой!»
Пробежавшая вперед Дафна расстелила самое большое из полотенец прямо на земле. Олли и Ронни, аккуратно несущие раненого, положили его по центру.
Дрейден еще отчаянно цеплялся за жизнь, даже, кажется, пытался что-то сказать.
— Молчи, молчи, — Мэл ласково погладила его по щеке. — Мы здесь, мы рядом. Держись, хорошо?
Сад шумел листвой. Сад жил. Ее сад — ее сила.
— Отойдите, — велела Амелия, и братья вместе с Дафной мгновенно послушались.
Она опустилась перед раненым на колени, подол светлого платья тут же испачкался в крови от уже пропитавшегося той полотенца. Положила одну ладонь Дрейдену на мокрый холодный лоб, а вторую задержала над раной. Закрыла глаза.
Сад шумел, сад дышал.
Сила Грерогеров.
«Помоги!»
Амелия не была уверена, кричала она вслух или мысленно, но сад ее услышал. Шум листвы стал нарастать, с каждым вздохом превращаясь в настоящий гул. Ей на колени прилетел сорванный ветром зеленый листок…
В ладонях стало горячо.
Любовь лечит…
— Крист, я люблю тебя, — прошептала она. — И Рэймер тебя очень любит. Живи. Пожалуйста, живи.
Сила сорвалась с пальцев и словно прошила тело лежащего перед ней мужчины насквозь. Его выгнуло дугой, но Мэл не убрала руки, наоборот, положила ладонь прямо на рану, края которой стягивались прямо на глазах. Должно быть, это было больно — Крист закричал.
— Терпи, так надо. Пожалуйста, терпи.
Из ее глаз брызнули слезы, ладони горели огнем, все тело било крупной дрожью, от которой стучали зубы.
— Живи, пожалуйста.
Сад бушевал, сорванные поднявшимся ветром листья били по лицу…
Мэл согнулась, уткнулась лбом в мокрую, пахнущую металлическим запахом крови рубашку на груди друга.
«Живи!»
Она растворилась в этом ощущении — чувстве бесконечной любви и желания сохранить жизнь. Ее, Амелии, будто не стало — только оголенные чувства.
Мэл думала о Рэймере.
Как он впервые ее поцеловал…
С каким лицом смотрел на ее шрамы…
Как она поскользнулась и упала прямо на него у озера…
Как он в первый раз крепко ее обнял, чтобы продемонстрировать их отношения сестре…
Как разбудил и утешал, когда ей приснился кошмар…
Как держал ее лицо в ладонях, прощаясь…
Это была любовь, огромная, сжигающая все на своем пути любовь, к которой Амелия шла всю свою жизнь, даже не зная, что способна так чувствовать.
«Живи!»
Кажется, она все-таки потеряла сознание.
