Вечерний дождь омывает древнее кладбище Мирея, где Амелия шагает через подтопленные лужи и выступающие пузыри. Лодыжки ее коротких ботинок пропитались влагой, а платье до колен набухло от осадков. Эта трагическая прогулка кажется началом чего-то большего и сложного.
Платил он щедро, не придирался, контактировал по минимуму, тем не менее что кухарка, что обе горничные, что прачка только и делали, что гнули спины, прятали глаза и вообще передвигались на полусогнутых в присутствии хозяина особняка. Это… раздражало.
— Вернулся, — бросил он коротко. — Буду в кабинете, меня ни для кого нет.
— Конечно, лорд Монтегрейн, — закивала женщина, все ещё завороженно изучая свои туфли.
* * *
Полутемный кабинет встретил спертым воздухом и полумраком.
«Лучше бы проветрила комнаты, чем гнула спину», — с досадой подумал Монтегрейн, и сам поплелся к окну, чтобы раздвинуть шторы и распахнуть фрамугу.
Или постарался замести следы своего присутствия.
Рэймер устало опустился на стул, вытянув больную ногу. Настоявшись в храме, она бунтовала против каждого движения, откликаясь ноющей, время от времени переходящей в острую болью от колена по всему бедру.
Один из целителей, которые осматривали его вскоре после ранения, предупреждал, что так будет: чем дальше, тем хуже, — и предлагал ампутировать поврежденную конечность.
Прислонив трость к столу и освободив руки, он достал из ящика документы, с которыми не успел разобраться накануне.
Как ни хотелось этого признавать, внезапная свадьба выбила его из колеи. Особенно, когда Гидеон, не поленившийся лично доставить приказ его величества, ехидно ухмыляясь, назвал ему имя будущей супруги.
…Мальчишка, захлебывающийся собственной кровью у его ног…
…Тело женщины, израненное, изломанное, со следами веревок на запястьях и лодыжках…
Рэймер скрипнул зубами, отгоняя от себя воспоминание о совместной службе с Эйданом Бриверивзом. Нужно было убить его, пока была такая возможность. Еще после первого случая.
В дверь постучали.
— Войдите. — Он отложил от себя бумаги, так и не успев вчитаться.
— Господин, к вам пришли. — Заглянула в кабинет одна из горничных.
Интересное дело: его самого слуги боялись как огня, а нарушать его распоряжения им отчего-то было не страшно.
— Я же сказал: меня ни для кого нет, — холодно напомнил Монтегрейн, медленно закипая.
— Но не для меня, — пропел звонкий женский голос, и служанку ловко оттеснили плечиком, затянутым в синий шелк. — Спасибо, дорогая, можешь идти, — бросила гостья горничной таким тоном, будто поблагодарила комнатную собачку за то, что та принесла ей брошенную в реку палку.
