В сером мареве шоссе машина скользила по тоннелям унывания. Я, случайно попавший на рабочую смену в пароходное сообщество, осознал свою судьбу через мелкое невезение. Замерев перед страстной интуицией и необъятным потоком времени, я увяз в загадочной истории Ярославского речного пароходства, где каждое движение нарушало равновесие мироздания....
За изгибом траншеи слышался разговор двух немцев — пулеметчиков или часовых.
Мы тихо перемахнули через траншею и поползли дальше. Здесь брать кого-то смысла нет: на первой линии передовой офицеры только младшие, да и то в блиндажах и, как правило, в окружении своих солдат.
Нам же надо было забраться поглубже в тыл.
Метров через сто или двести — ползком тяжело верно определить расстояние — мы перемахнули вторую линию траншеи. И — дальше, в глубину немецкой обороны. Потом уже встали, и перебежками — в немецкий тыл.
Мы подобрались к небольшому селу и залегли метрах в пятидесяти от ближайшего дома. Осматривались, оценивали обстановку. То, что в селе немцы — это точно: на улицах стояли машины и прохаживался часовой.
Лейтенант всмотрелся в светящийся фосфором циферблат часов.
— В двенадцать смена караула должна быть у них — у немцев с этим четко. Подождем еще с полчаса.
Время тянулось медленно.
Я толкнул Кравцова в плечо и шепнул на ухо:
— Смотри, в центре машина с рацией.
— С чего взял?
— Видишь, шесты по бокам бортов у крытой машины?
Кравцов долго всматривался в машины:
— Ну, вижу.
— Это антенны разборные, смекаешь?
— Офицер у рации должен быть?
— Точно.
— То, что нам и надо. Хлопцы, будем брать связиста. Только как его взять? С обеих сторон в избах — германцы.
Лейтенант задумался:
— Вот что. Кацуба, остаешься здесь, если неудача — прикроешь огнем. Остальные — за мной, попробуем с задов зайти, с огородов.
Мы обошли село и стали подбираться к облюбованной избе сзади. Собак опасаться не приходилось, немцы их отстреливали сразу.
Подобрались поближе ко двору, залегли. Во дворе избы на веревке болтался немецкий солдатский мундир.
Кравцов толкнул меня в бок, кивнув на мундир:
— Надевай, он только на тебя и налезет.
Конечно, в танкисты гренадеров богатырского роста не берут, а мундирчик был размера скромного.
Оглядываясь, я подобрался к веревке, перехватил левой рукой автомат, сорвал с веревки мундир и натянул его на себя. Мокрый, противный, чужим духом пахнет.
— Зайди в дом, притворись пьяным. И никакой стрельбы, только ножом. А уж мы — за тобой.
Деваться некуда. Я зажал нож в руке обратным хватом, чтобы не блеснул раньше времени, поднялся по ступенькам и толкнул дверь. Темнотища. Нащупал слева дверную ручку, потянул. Дверь скрипнула и отворилась.
Я шагнул в комнату, забормотал:
— Ганс… — И дальше — невнятная тарабарщина на якобы немецком.
С кровати вскочил одетый — только без сапог — солдат и что-то спросил.
