Автор
Оля ощущает себя невольницей в своем собственном сознании, завязанными глазами и слухом. Глубокий шепот на ухо доводит до отчаяния и агонии. Кожа на веках задыхается под тугим шарфом, скапливая слезы, которые не могут пролиться.
– Оль, я без тебя не смогу, – на выдохе произношу я, с ужасом понимая, что это правда.
Да я двинусь, если коза упрется и пошлет меня лесом. За две недели она меня захомутала. Сначала приманила, а потом показала, как это, когда без нее. И что-то я больше на такое не готов. Мазохизм – это не мое.
Мне надо, чтобы она фырчала, хлопала ресницами, дерзила, а я ее усмирял. Она так хорошо этому поддается, что у меня мысли только об одном.
В этом-то Истомина меня и обвиняет, хотя она сама виновата. Зачем такая, что хочется только…
Ладно.
– Оля, я… ну… попробую сдерживаться. Не приставать, – а сам скриплю зубами. Это же на какую пытку я сейчас добровольно подписываюсь.
После минутной паузы раздается звук отпираемого замка."
"У меня сердце чуть из груди не выскакивает.
Подрываюсь на ноги и распахиваю дверь.
Пока коза не передумала.
Но моя девочка стоит, комкая полотенце. Нос красный, глаза заплаканные.
И мне словно гвозди вдоль хребта забивают.
Делаю шаг и крепко прижимаю к себе, Олька опять шмыгает.
– Оль, ну прости.
Чувствую, как под пальцами дрожат ее лопатки. Что-то бубнит мне в толстовку.
– Что? – переспрашиваю, неохотно позволяя ей отстраниться. Мне теперь страшно ее из рук выпустить.
– Один шанс, Дикаев. Всего один.
– Мне хватит, – у меня от облегчения срывается голос.
Наклоняюсь, чтобы поцеловать зареванное чудовище, и натыкаюсь на испытущий взгляд.
– Что? Оль, ну целоваться же ты разрешала! – возмущаюсь я и тут же напрягаюсь.
Истомина опускает мокрые ресницы и шепчет:
– Можно.
Подхватываю ее и сажаю на себя. Коза привычно обхватывает меня ногами, и я бросаюсь в омут с головой.
Пухлые губы, нежный язык, горячее тело под свитером.
Я напираю, потому что мне всего мало. Я неделю был лишенцем, отлученным от тела. Олька отвечает, и это кружит голову. Вот так правильно.
А когда она обхватывает меня за шею и запускает тонкие пальчики мне в волосы, предохранитель сгорает, и пробки выбивает методично одну за другой.
Мне надо, нужно, необходимо почувствовать ее пульс, и я нападаю на беззащитное горло. Скорее всего, от моих поцелуев останутся следы. Плевать, пусть все видят, что Истомина занята.
Оля поплыла, синий взгляд не отражает ни одной мысли. Господи, дай мне силы сдержаться…
– Оль, Оль, останови меня, – прошу я, целуя ее за ухом и пробираясь под несерьезный бюстик под свитером. Да меня сейчас и бронелифчик не остановит.
