Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Он присмотрелся. Морянин подскочил к маленькой ватаге, выделявшейся среди позорян. Славная была шаечка: один горбатый, другой с костылём, третий пялится в пространство поверх голов – ну точно слепой.
– Готово у нас, – быстро заговорил коротышка. Ноги не стояли на месте, руки метали невидимые снарядцы. – Снежков довольно наморозили, закидаем, собьём! Вы уж мне смотрите, не выдайте! Стойно встретим, хвально проводим!
Баба Грибаниха громко всхлипнула, отвернулась, пряча рукавами лицо. Тут же завыли ещё бабы, их начали утешать.
Светел подобрался к окончательно померкшему Кийцу.
– Не в пронос твоей чести, старшина воинский, – начал он негромко. – Я человек странный здесь, издалёка прихожий. Сделай милость, поведай моему неразумию, кто это тебе кровь унимал?
Кажется, Киец хотел ругнуться вместо ответа, но удержался.
– Испороли меня, – выдавил он сквозь зубы, – обизорники в переулке… – Слово было незнакомое, но прозрачное. Киец оттянул ворот, показал желвачок со следами стежков. – Боевую жилу острым ножичком отворили.
– Выкупить?..
– У хозяина, – пояснил другой черёдник. – Малюта, валяльщик, по пьяни купил, а раб и прижился. Какие забавки источил!
Светел нахмурился:
– Раба, что ли, сегодня казните?
– Раба.
– За него не хозяйский разве ответ?.. Что ж натворил, убил ли кого?
Ему не слишком внятно поведали о торжестве обновления, требующем казни злодея.
– Ты вот что, удалец. Мы черёд брали степенство в людях блюсти, а не чужанам обычаи толковать. Видишь вон, кувыки стоят?
– Кто?..
– Гудилы уличные. Тот бубен в плащ завернул, а у того короб с гуслями…
«О! Игрецы?» Светел хотел пойти спознаться с кувыками, но тут людское море колыхнула волна, внутри стены зашумели и закричали, а вовне отозвались слитным вздохом:
– Везут!.
Казнь обходом двигалась улицами, на любование горожанам. Выбиралась за ворота лишь с тем, чтобы палач размочил кровью очередные хвосты. Первым из темноты проезда выехал в окружении рынд нарядный всадник на оботуре. Светел на него уставился вместе с толпой позорян.
