Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Сын Малютин, – сказали ему, словно тем всё объяснялось.
– И Тёмушка… дочерь палача нашего.
Он кивнул и забыл. У него на глазах творилось недолжное, неверное, не имеющее права происходить… а он опять стоял и смотрел. Оботуры, боявшиеся крови, угрюмо ревели, мотая рогатыми головами. Дышло быстро отстегнули, быков увели прочь. Палач встал во весь рост – черноволосый, чернобородый, как есть медведь! – и неторопливыми движениями стал навивать на кнут свежий хвост. Светел наблюдал с каким-то болезненным трепетом, кожей ощущая, как уплывают мгновения.
– Так молчком и стерпел, – шептались поблизости.
– Да ну. Быть не может.
– Вот и может. Где ж ему крику взять, безголосому.
– И ладно. Не лицо святое дело криком сквернить.
– Это разве сквернение? Под хорошим кнутом визг хороший должен стоять!
Светел всё-таки покосился. Говорил крепкий, кряжистый середович в полуторной шубе с оплечьем из собачьих хвостов. Одну руку прячет, вторая тяжела и сильна.
– Ну тебя, Хобот, – сказали ему.
Хобот не остался в долгу:
– Бабами вы заделались, левобережники! Как есть бабы гугнивые!
– А не показать тебе, Хобот, что мы за бабы?
Из-под башни с усилием вытолкнули вторую телегу. На ней, свесив ноги, посиживали две растрёпы, состёгнутые срамным хомутом. Сплетницы ругались, выкрикивали плаксивые жалобы. Сегодня они и сраму натерпелись, и страху набрались, и на весь город прославились. Наклонную скамью оседлал трясущийся полуголый мужик, а за телегой тащился белёсый детина, вопрошавший на каждом вздохе:
– За что-о-о?.
– Угомонись, Заплатка, – велели ему. – Сполна отмерили Карману, не будут больше пороть.
– Не будут? – обрадовался дурачок. – Пойдём домой, батюшка-а-а…
Потом смолкли праздные голоса, и поднялся на ноги Болт Нарагон. Пышноусый, отважный, в самом деле красивый.
– Да свершится, – прогремел он, – достойное увенчание казни!
Светел вздрогнул и увидел, как человек в колодках чуть шевельнулся.
…к последнему подвигу…
– Кувыки-то как славно играют, – сказал рядом Кербога. – Вот не знаешь, где что найдёшь! Затеем представление, надо будет позвать…
Светел едва услышал его. Он и голосницу, плескавшуюся над людским сходбищем, не взялся бы напеть. В колодках умирал ничтожный раб, а провожали его песней о смерти героя.
