Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
Красный боярин Болт Нарагон выглядел воином не только по имени. Плечи, осанка, на щеке шрам…
– Пловец отважный, землепроходец!
– Здесь владения оставил, за морем обрёл.
– Слыхано, подарками Йерелу кланялся, что и не счесть…
– Ой ли, Йерелу? Всё на Ольбицу нашу, поди, глазом косил.
– А правду бают, желанные, будто невмерно спесив и с мечом скор?
– С мечом не видали, а спесь на роже означена.
– Собой хорош-то, девоньки! А усы!..
Было видно, как наскучил Болту неспешный объезд. Спрыгнув с оботура, он взбежал на подвысь и занял место впереди городского почёта.
Неугомонный коротышка предерзко подскочил к старшине Кийцу:
– Гонять станешь?
– У меня тут гости званые, – ровным голосом ответил черёдник. – Побеспокоите, так и погоню.
Из прохода под башней, влекомая упряжкой, начала медленно выдвигаться одрина. Вот дёрнулась, застряв в повороте.
Светел увидел Галуху и даже узнал, но не задумался. Толпа охнула, застонала. Одрина была сплошь в крови, где полосами, где брызгами.
От вида этих варежек Светела пробрало морозом.
Кувыки спохватились, понукаемые коротышкой, взялись играть. Сперва – отчаянно и враздрай. Потом прекрасная голосница забила крыльями и взлетела.
Светел, всегда жадный до гудьбы, едва ухом повёл.
«А упрись я тогда… может, отстоял бы гусляра. Не упёрся…»
Пожатие на левом плече. Там, где в белой коже легко цвели синяки…"
"Смутное, сосущее чувство обрело голос в сиротском плаче подростков, выбежавших с одриной.
– Кто ещё?..
Он не заметил, как спросил вслух.
– Так Верешко же.
