Вечерний воздух клубился туманом между коврами, а в стенном окошке играло отдалённое солнце. Здесь царил покой — за исключением скрипящих под ногами старых паркетных полов и тревожного шёпота войн, хранимый секретом тайных заседаний. Теперь Ознобище готовился к важнейшему вызову: наследовать трон, защищённый лишь молчанием веков....
– Слушай же, о судья и праведный государь. Этот райца нашёл, что ватага трудника Латыни, свергшая памятный камень, учинила обиду вдове Званице без умысла и разумения. Означенные ватажники свидетельствуют сие прямым словом, готовые, если нужно, возложить на алтарь свои кирочки. Впрочем, бремя их вины таково, что я не усматриваю необходимости в столь суровом дознании.
Дымка вылизывала заднюю лапку.
Взгляд Эрелиса был обманчиво рыбьим.
«Спроси меня, на котором законе или судебном случае я советую основать приговор…»
Перед Ознобишей с готовностью развернулись страницы, читанные едва ли не в Пятери, но Эрелис сказал:
– Поистине, вся эта тяжба не перевесит пера чайки, витающей над Верхним исадом.
Гайдияр хотел встрять. Эрелис поднял руку. Из-под малого венца выползла капля пота.
– Я здесь вижу лишь трудников, убравших камень с дороги.
"В знак уважения к Правде Эрелис встал с судейского кресла. Народ склонил головы.
– Вот мой приговор. Я велю Латыне с ватагой вернуть камень на место и всё ухитить как прежде, дабы любящие могли чтить память героя. Ещё велю означенному Латыне с ватажниками собрать мировой пир, где вдова Званица сидела бы хозяйкой, да на том оставить обиды.
И скрепил, как печатью, напрямую произнеся своё имя, чего люди всуе не делают:
– Я, Эрелис, сын Эдарга, так решил и так говорю.
Позоряне выслушали приговор в почтительной тишине. Потом стали шуметь – радостно, с облегчением. На сером лице Латыни проступила краска жизни, работный старшина приподнялся, заплакал, начал бормотать нечто хвалебное… так, по крайней мере, понял его сбивчивую речь Ознобиша.
